когда увидел такую фотку:

Сальвадор Дали со своим домашним любимцем-муравьедом, 1969 год

__________________

Придя в общество, осторожно вскинь глаза и реши, какая из девиц или дам создана для тебя. Если ни одна, не насилуй себя и не руководись пословицей о безрыбье. 

Избрав, отведи в сторону хорошо знакомого, узнай деликатно биографию и топографию ее, сядь напротив, сделай возможно умные и понимающие глаза и смотри на лампу. 

Пересядь поближе и, пряча грязные ногти, спроси желудочным шепотом: «Вы любите Пана?» Услышав неизбежное: «Еще бы!», помолчи пять минут и закрой глаза ладонью. 

Отмахнув головой поток внезапных мыслей (для вида), настойчиво, просто и изумленно оброни: «Какое у вас лицо?!» Она поймет это всегда в желательном для себя смысле. 

И если ее зрачки слегка потеплеют, протяни под столом носок ботинка (со скоростью 2 миллиметров в минуту) и, как дыхание ветра, коснись ее ногой. 

Когда, в ответ на пожатие, ее нога вздрогнет и уплывет под черную пасть дивана, заговори сразу бурно, негромко и песнопенно: 

О — бескрылости жизни, стенах, девятой симфонии, атласе ее дыхания, стенах, уходе Хомякова, холодных вершинах одиночества, стенах, грубой квартирной хозяйке, «Вехах», стенах... 

И вдруг... остановись. Обведи глазами курящих и некурящих, пьющих чай и непьющих, сделай тонко-презрительно-сострадающе-саркастически-негодующее лицо, внезапно, словно чудо, найди фиалки (или маслины — если она брюнетка) ее глаз: вспыхни и зарозовейся. Ты и она. Она и ты. Только в этом смысле должна она понять тебя. 

Иди дальше: «Здесь трудно говорить... невыносимо молчать... невозможно думать». И полным аккордом виолончели, шумящим призывом спроси: «Когда?..» 

В ответ на возможное молчание (75–90%) опрокинься: «И вы любите Пана?! О! Вы такая же, как все?! О! Пять минут знакомства и вопрос „когда?“. Это „неприлично“?! Дерзко?! О!.. Но я думал, что вы...» И гордо умолкни. 

Придя к ней через день на квартиру, начни с Никиша и садись непременно против входных дверей. 

От Никиша перейди к жизни, от жизни к себе. Среди вдумчивой и затаенно-детско-искренней фразы о своей последней поездке в Териоки коснись ее мизинца и спроси: 

— Вы бегаете на лыжах? 

И, не давая ей опомниться, возьмись за мизинец и разлейся: «Лыжи! Вы не бегаете на лыжах! Такая хрупкая (или мощная) фигурка на искристом снегу (возьми два пальца), холод обжигает лицо, птицы изнемогают и отстают (возьми три пальца)... ветер смеется в глаза и целует руки... вот так... вот так» (попробуй показать — как). 

Если она встанет, скажет: «Негодяй!» и нажмет кнопку, подыми на нее холодно-рассеянные глаза, скажи: «Дура!» — и уходи. 

Если она этого не скажет..............................................................

На открытие стриптиз-клуба – как на премьеру в Большой театр: всей семьей и в галстуке (Открытие ночного клуба Dolls в Москве, 1994 год).

Сегодня немного необычная прогулка, по Москве 20-летней давности. Лихие 90-е, Лужков только начинает перестраивать всю Москву, смотрите, как это было. Все фотографии с сайта Паствью. Если понравится, сделаю тематические прогулки по другим годам.



01. Начнем нашу прогулку с Манежной площади. В 1994 году, здесь идет большая стройка! Весна, вскрыли всю площадь и начали копать. На снимке видна планировка части квартала, который до 1930-х годов находился на месте Манежной площади. Там было два переулка, один из которых - тупиковый (фундаменты домов хорошо видны на снимке). Фундаменты поздние - XVIII-XIX вв. Вагончики стоят примерно на границе кладбища Моисеевского монастыря (прекратил сущестование в XVIII в.)


02. Вид от Манежа…


03. К концу 94 стройка идет уже полным ходом.


04. Давайте поднимемся на верхний этаж гостиницы Интурист, с нее открывается вот такой вид.


05. Выходим из гостиницы и идем гулять по Тверской.


06. Угол Газетного


07. Ресторан "Арагви"


08. «Пицца-Хат» на Тверской улице. Вторая пиццерия в СССР. Первая была на Кутузовском, до конца 90-х они так и дожили вдвоём. Сейчас сложно представить в Москве такую концентрацию рекламы.


09. Пушкинская площадь


10. В Макдональдсе все еще очередь


11. На территории Музея революции стоит троллейбус, который разгромили во время путча 91 года. Троллейбус стоял перед зданием Музея современной истории России (бывший Музей революции) примерно до 1995 г. Во второй половине 90-х гг. он оттуда исчез. Сейчас этот троллейбус передан в музей Мосгортранса и теперь находится в музейном запаснике 4 автобусного парка у Рижской эстакады.


12. Вернемся в центр. Петр еще не уродует панораму Москвы


13. Бассейн "Москва" прекратил свою деятельность за четыре года до его сноса. В 1991 году цены на горячую, холодную воду и электроэнергию взлетели неимоверно, стоимость обслуживания стала нерентабельной. Более 3-х лет чаша бассейна стояла без воды, что привело к деформации температурных швов. Трубопроводная сеть сильно корродировала. Осенью 1994 года вышел приказ о ликвидации бассейна.


14.


15. И начали строить храм


16. У метро Парк Культуры продают цветы


17. На Кузнецком очередь за джинсами!


18. Рождественка весной 1994


19.


20. Театральный проезд


21. Ярославский вокзал


22. У метро Комсомольская




23. У станции метро Спортивная


24. Угол Азовской и Нахимовского


25. В 94 году в Москве снимают фильм Ширли-мырли и на улицах можно увидеть самолетный трап )


26. В районе Арбата Депозитарное хранилище под аркой )))


27. Московский зоопарк еще не реконструировали


28. Впрочем, аэропорт Домодедово тоже не может порадовать пассажиров стеклянными фасадами и просторными холлами.


29. Уникальный кадр культового места детского досуга детей и не только середины 90-х. Один из первых магазинов посвященных игровым консолям в России. Магазин просуществовал где то до 96-97 года. Ныне в этом здании расположено отделение американского Ситибанка.




30. Одна из примет того времени - митинги в защиту Мавроди. За полгода работы (до 4 августа 1994 года — даты ареста Мавроди) цены на билеты и акции выросли в 127 раз, а число вкладчиков компании, по разным данным, достигло от 10 до 15 миллионов человек. Деньги не успевали пересчитывать, и их считали на глазок, комнатами. По разным оценкам в одной только Москве Мавроди зарабатывал тогда порядка 50 млн $ в день.


31. 4 августа 1994 года сотрудники московского управления налоговой инспекции при помощи ОМОНа штурмом взяли центральный офис МММ на Варшавском шоссе. Вся финансовая документация и счета компании были изъяты.


32. Нашлись свидетели, утверждающие (и подтвердившие это на суде под присягой), что с чёрного хода офиса семнадцать КАМАЗов вывезли при этом все наличные деньги.


33. Массовое разорение вкладчиков могло кончиться и восстанием, как в Албании 1997-го, но весь пар в народе уже был спущен в начале 1990-х и всё ограничилось отдельными актами протеста


34. В черный вторник 11 октября 1994 г. курс доллара за один день вырос с 2833 до 3926 рублей:

Место кино среди других искусств

А. Луначарский

Искусство ли кино?

Конечно, искусство. Все возражения против этого крайне слабы, на них не стоит даже останавливаться.

Искусство отражает жизнь, преломляя ее целесообразно, через некоторую творческую призму. Кино, как театр, как литература, как изобразительное искусство — преломляет жизнь, т.е. отражает ее в свободных формах, организует ее материал, следует определенным, художественным, специальным, философским и т. д. заданиям.

При этом кино – искусство необычайно богато и гибко.

Прежде всего относительно его богатства.

Вагнер утверждал, что самым богатым, или, вернее, синтетическим искусством, является театр. Действительно, в театре мы имеем литературу, музыку, архитектуру, живопись, мимику, пластику и т. д.

Все это имеет и кино. Правда мне скажут, что в кино нет «слова», а стало быть и нет литературы. «Слова», действительно, в кино нет, артисты на экране не говорят и не поют; но это не значит, что в кино нет литературы. Искусный сценарий может быть настоящей поэмой, вновь написанной, или даже приспособленной к экрану, признанным мировым шедевром.

А.ЛуначарскийПо сравнению с театром кино имеет огромный плюс. Живопись и архитектура театра чисто декоративно, искусственно должны умещаться на сцене; кино же безгранично могуч в этом отношении; лес, колеблющийся под дыханием бури, море с его необъятной ширью при восходящем и заходящем солнце, настоящие Альпы, настоящие Гималаи, все, что есть на земле реально могучего, интересного, или интимно красивого, или характерное, — все это может быть схвачено в кино, и пусть не говорят, что здесь кино копирует действительность, это так же нелепо сказать о кино, как о реалистической живописи вообще. Нет, оператор может поймать такое освещение, такой угол зрения, который превратит кусок действительности на экране в самое подлинное художественное произведение, не уступающее пейзажам крупных мастеров.

Да к тому же и в области декоративной фантастики здесь достигаются неимоверные результаты.

В недавно виденной нами картине «Водопад жизни», Гриффит так комбинирует подлинную картину ледохода на большой американской реке с искусственной бутафорией, что создает полную иллюзию такого риска своей жизнью актеров, перед которым бледнеют самые страшные акробатические трюки цирка.

Мы все помним также взятие Вавилона в картине, того же самого Гриффитца, «Нетерпимость», да и мало ли можно привести таких же примеров, когда целый мир прошлого или фантастического создается в широте, какая абсолютно недостижима для театра.

Нет, огромное богатство кино нельзя отрицать.

Правда, кино действует с исключительной силой на публику только в соединении с музыкой. Я недавно видел картину Перестиани «Три жизни». Один раз я смотрел ее с иллюстрациями очень хорошего пианиста-композитора. Другой раз без музыки. Хотя она осталась хорошей и во втором случае, но походила на холодное жаркое.

Вопрос о киномузыке, — большой вопрос. В последнее время он разрешается все лучше. И у нас в России вырабатываются очень хорошие пианисты – иллюстраторы, создающие, конечно, не как композиторы, а многое черпая из своей музыкальной памяти, целые музыкальные сюиты, связанные внутренним единством, прекрасно звучащие и сливающиеся воедино с впечатлениями экрана. Мы все чаще и чаще имеем оркестровые сопровождения по специальной партитуре и в глубоком единстве с экраном. Я нисколько не удивлюсь, если в самом ближайшем будущем крупнейшие композиторы будут писать музыку для великих киноактеров, искуснейших кинорежиссеров, знаменитых киносценаристов, ибо кино растет и властно утверждается.

Таким образом, нечего спорить о богатстве кино. Дело, однако в том, что завлекательна сама его бедность, то есть отсутствие, в нем слова. Мне кажется, что попытка соединить кино со всякими громкоговорителями, может быть, и удастся, может быть будет иметь эфемерный успех, может быть в некоторых случаях сохранится как спектакль и уж, конечно, будет иметь значение, как запись не только живого портрета, но и живой речи знаменитых людей и знаменитых исторических событий, — но вряд ли победит кино, как великого немого.

Быстрота действий в кино есть его чрезвычайное очарование; это оружие, которым оно наносит театру наибольший удар. Театр рядом с кино кажется дилижансом рядом с автомобилем. Куда же вы вставите слова в полет кинодействия? Они необходимо будут скудными, короткими, намекающими, а вместе с тем отвлекающими от той работы фантазии зрителя, которой он дополняет то, что видят его глаза. В этом смысле некоторая неопределенность кино, предоставление им самому зрителю истолковывать беззвучное зрелище, только аккомпанируемое музыкой, есть некоторая высокая художественность. Кино претендует на гораздо большее сотрудничество публики, чем театр.

Я этим вовсе не хочу сказать, что кино должно заменить театр или может убить его. Я думаю, что кино только оздоровит театр, оно убьет в театре то, что относится так сказать к простому глазению. Никакие декоративные трюки театра не выдержат натиска кино, как никакая быстрота драматического действия не угонится за ним. Но, конечно, человек никогда не откажется от поэтического слова, от художественной интонации, от подъемной декламации, от всех красот вокального искусства и, наконец, от особого, отсутствующего в кино, очарования непосредственной живой симпатии к живому творчеству артиста. Театр должен будет социально – психологически углубиться, гораздо более опоэтизироваться и олитературиться, чем в настоящее время. Пусть кино отольется в особое русло, как и, с другой стороны, мюзик-холл, а Театру останется серьезная драма, серьезная комедия, безудержный фарс на социально – сатирической подкладке и т. д. Театров может быть будет гораздо меньше, но россказни о кризисе театра, о закате его — совершеннейшие пустяки. Также нелепо было бы говорить о том, что кино может заменить картину, потому что оно-де есть серия живых картин, что киномузыка может вытеснить концерты и т. п.. Нет, будучи искусством синтетическим, очень много в себя вбирающим, кино не произведет никаких болезненных разрушений, ни в одной области искусства, оно может только очистить их и оплодотворить их, оно возьмет на себя те стороны, которые в них слабы, и оно даст им множество толчков, все значение которых еще нельзя предвидеть.

Конечно, при этом будут и ошибки. Конечно, театр иногда станет рабски подражать кино, что является для него большим пороком. Конечно, и кино порой будет слишком театрализоваться. Подлинное русло для каждого искусства определится временем.

Но все это не беда.

Иногда говорят, что кино опошлило, развратило большую публику. Правда, много развращающей пошлятины бросают в бездну любопытства масс фальсификаторы и отравители кинодела, но тем не менее, можно сказать, что вряд ли какое-нибудь искусство, кроме разве литературы в момент книгопечатания, в такой огромной мере содействовало развитию богатства культурной жизни подлинной демократии.

Вспомните только то непосредственное зрительное знакомство, какое имел с жизнью земного шара, с историческим прошлым, с жизнью других классов даже какой-нибудь рабочий Парижа, а тем более, какой-нибудь мелкий ремесленник в том или другом Ряжске или Царево-Кокшайске. А ведь кино теперь уже охватило всю эту публику. Оно протягивает свои щупальцы в деревню, протягивает их туда и у нас и развертывает перед обвороженными глазами этого, прежде замкнутого мелким кружком наблюдений, зрителя все бесконечное разнообразие природы и социальной жизни.

И вы прибавьте к этому, что ни одно искусство не обладает и десятой долей способности иллюстрировать и популяризировать науку, как кино. И вот тогда снимите шапку перед этим новым мощным искусством и поймите, сколько здесь может работать гений человечества, гений литературный, режиссерский, актерский, живописный, научно-популяризаторский, агитационно-пропагандистский, поймите, что очищаясь, ширясь, подымаясь, наполняясь коммунистическим содержанием, кино, не отвергая и не затаптывая других форм искусства, сделается, тем не менее, искусством стержневым, наиболее характерным для наступающего века.

Выставлять статьи из старых журналов...и не очень...

Главное - чтобы было интересно...

Обсуждение статей - приветствуется...

Может кто-то помодерировать хочет???

«Последние из мавайянов» — так по праву назван рассказ об этом народе, описанном в новой книге английского путешественника Николаса Гэппи «Ваи-Ваи».

Не побоявшись проникнуть в глубь джунглей Британской Гвианы, в бассейн малоисследованных притоков Амазонки, Эссекибо, Мапуэры и других рек, молодой ботаник старательно изучал леса, но многое узнал и о жизни людей, населяющих эти заповедные глубины зеленого океана.

Со своими помощниками из индейского племени ваи-ваи, по имени которого названа вся книга, Гэппи пробрался в такие места, где до него не ступала нога белого человека, в поселения, обитатели которых еще «е видели белых. Это область, где живут знаменитые, известные только по старым легендам мавайяны — «индейцы-лягушки», «подводные индейцы». Около 130 лет назад сообщал о них Шомбургк, но после того их никто не находил.

Николас Гэппи встретил привлекательных людей, увидел простую, слитую с природой жизнь, познакомился со своеобразной древней культурой. Все это не могло не тронуть душу и сердце честного человека, задумывавшегося над изъянами и язвами буржуазной цивилизации. Может быть, отчасти поэтому в нарисованных Гэппи картинах на первый взгляд больше солнца, чем мрака.

Спокойно, почти эпическим тоном естествоиспытателя говорит путешественник о своих наблюдениях, и тем чудовищнее выглядит трагедия, которая раскрывается перед читателем. «Несколько лет назад в этих краях вообще не знали, что такое воспаление легких, а сейчас здесь появляются и туберкулез и венерические болезни, столь распространившиеся уже в саваннах. Полное вымирание грозит ваи-ваи, мавайянам и другим племенам южных лесов». «Можно с уверенностью утверждать, что мавайяны вобрали в себя остатки других племен, которые постепенно вымирали и утрачивали способность существовать самостоятельно. А теперь и сами мавайяны вымирают: женщин мало, рождаемость низкая, все племя насчитывает тридцать-сорок человек». «Только коренное преобразование жизни может их спасти» — пишет Гэппи.

Книга Гэппи убедительно свидетельствует, что там, где властвует капитал, малые и слабые народы брошены на произвол судьбы, обречены на вымирание. В этом мире расходуются чудовищные средства на вооружение, на удовлетворение прихотей господствующих классов, однако всегда не хватает средств для приобщения к цивилизации отсталых племен и народов, для сохранения их культуры и искусства — этих живых драгоценных памятников истории человечества.

За пронизанной солнцем картиной бушующей зелени, расцвеченной яркими красками, наполненной песнями птиц, встает мрачный образ колониализма, без пощады растаптывающего жизни отдельных людей и перемалывающего и уничтожающего целые народы.

Их было двое. Один — высокий, с выкрашенным в темно-красный цвет добродушным лицом — держал в руках бананы и маниоковые лепешки. Второй — небольшого роста, худой, полный энергии, двигавшийся легко и грациозно, словно артист балета,— нес чашу с напитком. Увидев нас, он сделал величественный приветственный жест.

Они вышли навстречу с дарами, чтобы привлечь нас. Мы поздоровались и сели вместе перекусить.

В лице второго индейца, в его фигуре и движениях было что-то необычное. Курчавые взъерошенные волосы, четкий орлиный профиль, огромные сверкающие глаза — поэт, и все тут! Скинуть ему лет тридцать да надеть манишку с бабочкой, была бы вылитая копия Шелли в оксфордский период.

Пока мы говорили, Кваквэ — так звали нашего нового знакомого — несколько раз внимательно взглядывал на меня, наклонив голову набок. Редкий ум читался в его взоре.

Мы поднялись, и он зашагал впереди все с той же восхитительной легкостью и грацией.

Глядя, как Фоимо, Кваквэ, Фоньюве, Япумо, Икаро бегут по тропе, я остро ощутил прилив счастья.

До меня вдруг дошло, что наше посещение — радостное событие для мавайянов. И это естественно — ведь они живут в такой изоляции. Нас обольстили и вели напоказ друзьям и родным, точно бродячий цирк: белого человека и черного человека, Чарлза Тэннера, представителя еще более поразительных созданий, о которых сюда доходили самые невероятные слухи. И вот мы приближаемся к деревням мавайянов. Скоро все, о чем они знали только понаслышке, воочию предстанет перед ними! Неудивительно, что мои спутники так счастливы. Неудивительно, что они не жалели посул, чтобы убедить нас идти вперед: говорили о еде, угощении, плясках, расхваливали замечательные изделия, которые, как им казалось, должны были привлекать меня, сулили встречу с саваннами и большую-большую деревню.

Лес поредел. Низкие холмы сменились заболоченной низиной, болота — недавно засаженным полем. Вот у тропы шалаш для охотников, здесь может укрыться человек с луком и стрелой. Мы вышли к речушке и услышали вдали лай. Кваквэ предложил разбить тут лагерь. Пока мы умывались и приводили себя в порядок, а индейцы обновляли свои узоры, он пошел известить о нашем прибытии.

Там, где тропа вела в заросли, заплетенные стеблями Passiflora pedata с яркими сине-фиолетовыми цветами, нас снова встретил Кваква. Он исполнил на своей флейте приветственную мелодию, наши флейтисты ответили ему.

Мы вступили в деревню под аккомпанемент оглушительного собачьего лая.

Строения сильно отличались от тех, что мы видели раньше. Стояли они на чисто выметенной гладкой площадке, за нею начинались огороды.

На площади, тихонько переговариваясь, толпились все обитатели селения. Япумо представил меня и моих людей вождю. Я занял место рядом с вождем, после чего все мужчины, женщины и дети стали подходить здороваться; каждому я пожал руку, даже самым маленьким, облаченным лишь в алые серьги.

Наблюдая эту процедуру, я думал о том, как приветливо и сердечно мавайяны выполняют роль хозяев, принимая как друзей и равных совершенно чужих людей. Они держались естественно, непринужденно, без излишней торжественности, но с достоинством и изяществом. Трудно было представить, себе более совершенную учтивость. При виде этих опрятных, красиво раскрашенных людей я почувствовал себя бродягой — в зеленой рубахе и коротких штанах, в тапочках, бородатый.

На землю перед нами поставили четыре глазированных кувшина темно-коричневого и красного цвета с узором из черных полос и зигзагов.

Сосуды пошли по кругу; я чуть не уронил первый, когда подошла моя очередь, до того он оказался тяжелым.

Сначала мы отведали густой напиток красного цвета, приготовленный из ямса. От голода у меня свело» живот: уже несколько дней я почти ничего не ел, а мяса совсем не видел. Последовали еще напитки — нечто вроде бананового сиропа, ананасовый сок и сладкая освежающая смесь тростникового сока с маниоко — вой мукой. Затем подали крепко наперченное тушеное мясо; я прилежно макал в соус маниоковые лепешки и вскоре ощутил восхитительную сытость.

Как только мы приступили к трапезе, жители деревни занялись своими делами, предоставив нам свободно ходить по селению и возвращаться, когда захочется, к мискам; старая женщина следила за тем, чтобы они не опустели.

В деревне было всего два строения. Главное, в котором жило шесть семей, — круглое, с низкой конусовидной крышей — огромная соломенная шляпа на подпорках. Очаги располагались по краям (в центре крыши не было дымохода). К дому примыкала пристройка, в которой на широких полках из жердей: сидели обезьяны и две собаки.

Видимо, люди, создавшие это открытое сооружение, чувствовали себя в большей безопасности от других людей, животных и злых духов, нежели, скажем, ваи-ваи. Впечатление это подтверждалось тем, что дом оказался необыкновенно старым. Все балки внутри были покрыты твердым блестящим слоем копоти, таким толстым, что нож не сразу добирался до древесины. По моим расчетам, дом простоял уже лет двадцать, если не все пятьдесят; вообще же прилегающая местность, судя по заброшенным полям, была заселена, возможно, уже сотни лет назад.

Второй дом, предназначенный, видимо, для гостей, был поменьше, в остальном же казался копией первого, если не считать того, что часть крыши у него была приподнята и в центре помещения получилось нечто вроде открытой веранды. Здесь работали в хорошую погоду. Рядом с небольшой прямоугольной рамой, на которой кто-то ткал из хлопчатобумажных нитей мужскую набедренную повязку, размещались приспособления для переработки маниока.

Кроме двух домов, в деревне было много шалашей. В них хранились корзины и горшки (до метра и даже более в поперечнике), а также прямоугольные рамы, на которых высыхали приготовленные для нас в огромном количестве круглые лепешки из маниока.

Индейцы накопали целые горы корней маниока, и женщины прилежно готовили еду. Трудно представить, как было открыто применение этого корнеплода, представляющего собой основной продукт питания в тропической части Южной Америки, — дело в том, что маниок сильно ядовит, его сок содержит синильную кислоту. Чтобы удалить сок, проделывают целый ряд операций. Сначала клубни размельчают в муку, которую просеивают и ссыпают в длинные плетеные мешочки. Их подвешивают на балках, в петлю на нижнем конце продевают палку и, скручивая плетенку, выжимают сок из массы. Затем почти сухую муку просеивают снова и помещают на керамические сковороды, на которых она спекается в белые лепешки. Сок же после неоднократного кипячения теряет ядовитость, и из него готовят отличную густую приправу к мясным блюдам.

Мы с Тэннером ходили по селению вместе; где бы мы ни появлялись, нас встречали дружескими улыбками. Индейцы наперебой предлагали нам те или иные предметы, убеждая взять их. Япумо поманил нас рукой, подвел к своему гамаку и достал двухметровый лук из окрашенного в розовый цвет дерева, пучок таких же длинных стрел, два браслета, трубочку для косички и колчан с отравленными наконечниками.

— Мы им явно по душе! — произнес Тэннер задумчиво. — Похоже, мы можем получить все, что захотим. Одно только осложняет дело: вдруг они попросят у нас что-нибудь, без чего нам не обойтись. Лучше спрячьте свой фотоаппарат, начальник, пока им не заинтересовались.

— А зачем ты взял трубочку для косички? — полюбопытствовал я.

Он смущенно улыбнулся.

— У нас иногда маскарад устраивают вот я ее «прицеплю, то-то смеху будет!

В голубом небе не было ни облачка, солнце стояло прямо над головой. Немного позже освещение для съемки цветных фотографий будет идеальное. Я решил возвратиться в деревню, как только разберу свои вещи в лагере у ручья; погода в последнее время стала ненадежной, и такой хороший случай мог больше не представиться.

Скоро установилось нужное освещение, и я направился к деревне, но в этот самый миг в лагерь явилось человек десять мавайянов, и Безил побежал за мной вдогонку. Они пришли навестить меня, объяснил он, а поскольку мы их гости, следует, не откладывая, расплатиться за взятые нами предметы и за продукты, которые для нас приготовили.

Это было не ко времени, но мне оставалось только по возможности не затягивать процедуру. Я достал товары и начал отмерять бисер. Гул восхищения прошел по толпе: в глазах мавайянов я был миллионер, настоящий Крез, неслыханно богатый и могущественный человек. Я отсчитывал рыболовные крючки, ножи, напильники, булавки; часть гостей замерла на месте, не в силах оторвать взора от этого зрелища, другие ходили по лагерю, изучая мое имущество. Наконец расчеты были завершены, но на этом дело не кончилось: наши симпатичные хозяева принесли с собой кувшин с напитком. Очень довольные обменом, они уселись на земле, и кувшин пошел по кругу. Я сгорал от нетерпения. Длинная тень протянулась от леса через расчистку и подкрадывалась уже к гребню холма, за которым лежала деревня. Что будет с освещением?!

Попирая все правила вежливости, я вскочил и, схватив свои фотопринадлежности, помчался к деревне. Уже на бегу я осознал все безобразие своего поступка и оглянулся: индейцы следовали за мной. Возвращаться было поздно, я ринулся дальше. Однако в селении работы уже кончились, да и солнце опустилось так низко, что нечего было пытаться фотографировать.

Разочарование и стыд овладели мной. Надо было как-то исправлять положение. Когда индейцы нагнали меня, я с широкой улыбкой стал показывать вокруг, твердя «кириванхи» — «хорошо» — и стараясь объяснить жестами, как мне нравится их деревня.

Мы сели возле главного дома. Кваквэ, больше всех встревоженный моим поведением, успокоился и тоже заулыбался. Он понял, что я отнюдь не хотел никого обидеть и сожалею о своем поступке.

Будь на их месте другие индейцы, более приверженные старине и ревностно соблюдающие все обычаи, такой поступок мог бы поссорить с ними. Мавайяны не таковы. Непримиримость гораздо чаще наблюдается среди индейцев, живущих ближе к миссиям, где им навязывают правила чужой морали. В таких деревнях я часто наблюдал, как мое появление настораживало индейцев: их лица становились отчужденными, они скрывали свои мысли и чувства за непроницаемой маской. Лишь убеждаясь, что я пришел как друг, а не как судья, не для того, чтобы запугивать их, обманывать или мешать жить на свой лад, они постепенно устанавливали со мной контакт. Здесь ко мне относились как к другу. В нескольких метрах от меня лежал в гамаке Япумо, ласково поглаживая щеку своей юной жены. Они по-настоящему любили друг друга, это было видно. Я никогда не сомневался, что индейцы способны на нежное чувство, но мне еще не приходилось видеть столь открытое его проявление.

Еще больше удовольствия доставило мне зрелище того, как старый вождь Варума радовался встрече с внуком, Фоньюве. Они устроились в гамаке лицом друг к другу; старик что-то рассказывал, а Фоньюве слушал, тихонько наигрывая на флейте; потом внук стал описывать свои приключения, а Варума взял флейту.

Старый вождь был хорошо сложен, не худой и не ожиревший. Кожа у него была светлая, как у любого белого, лицо добродушное, с выражением довольства. Глаза старика были полуприкрыты; играя или говоря, он время от времени заразительно смеялся. Никогда еще я не видел человека, до такой степени переполненного счастьем.

На следующий день я опять пришел в поселение. Вдруг на плечо мне вскочил мохнатый длиннохвостый кибихи (Кибихи, или коатимунди, — носуха из семейства енотовых.), или коатимунди, и обнял лапой мою шею. За неделю, что я провел у мавайянов, носуха совсем привыкла ко мне; она любила забираться за пазуху и выглядывала оттуда или возилась под рубахой, щекоча меня шерсткой. Маленькое насекомоядное, напоминающее игривым нравом котенка, неутомимо искало повсюду насекомых. Длинный мягкий острый носик обнюхивал мои уши, а уже в следующий миг носуха прыгала по ящику, служившему столом, роясь в бумагах. Один раз она умудрилась дунуть в чернильницу и обрызгать мне все лицо.

По деревне, как и в большинстве индейских деревень Гвианы, бродило множество зверушек и птиц. Им была предоставлена полная свобода. Птицам не подрезали крылья, но они не улетали, явно предпочитая оставаться среди людей.

Особенно бросались в глаза — очевидно, из-за своей активности и назойливости — агами (Агами — птица из отряда журавлиных). Они тихонько подходили к человеку и замирали на одной ноге, наклонив голову, чтобы их почесали, но уже в следующий миг срывались с места и неслись, приготовив для удара клюв и когти, вдогонку за каким-нибудь животным. Когда мы возвращались в деревню после сбора растений, агами спешили навстречу, чтобы изучить наши образцы. Они очень любят яркие краски и нередко подолгу следовали за нами, когда мы несли цветы.

Под крышами квартировали три обезьяны; четвертая, крохотный ревун, мать которого была убита охотниками, сидела в клетке. Это было очень милое создание, отчаянно цеплявшееся за руку человека. Я с болью смотрел на него, потому что ревуны не могут долго жить в неволе. Время от времени обезьянка складывала рот кружочком, напрягала горлышко и издавала тихое ворчание — зародыш могучей песни взрослых ревунов.

И еще четырех зверушек увидел я в деревне. Круглые, словно маленькие аэростаты, с добродушной собачьей мордочкой, детеныши капибара (Капибара — водяная свинка.) то сидели, выпрямившись столбиком, настороженные, внимательно посматривающие кругом, то бегали, обнюхивая каждую былинку. Капибара — самые крупные грызуны на свете — достигают размеров собаки, причем и взрослые остаются ручными. Они до того привязываются к хозяину, что пытаются отогнать вас, если вы слишком долго говорите с ним. Здешние капибара давно уже выросли из возраста сосунков, но стоило присесть на корточки и погладить какого-нибудь, как он немедленно брал в рот палец и принимался сосать. Случалось, все четверо получали по пальцу. Но однажды я предложил карандаш, и в тот же миг кончик его был отломан. Убедившись таким образом, что у них неплохие резцы, я стал несколько осторожнее.

Между постройками задумчиво бродили глуповатые гокко, величиной с индейку, черные, с белой грудкой, ярко-желтыми ногами и клювами и кудрявыми черными хохолками. У этих очень любопытных птиц в глазах выражение неизменной тоски, точно они понимают, какое лакомое блюдо видят в них люди. Другие птицы индейцев — маруди, или гуаны, — по вкусу почти не уступают гокко (Гокко — семейство птиц из отряда куриных.). Большую часть дня маруди спокойно сидят на балках под крышей, только по утрам летают с ветки на ветку, хрипло крича и шурша крыльями. Короткие неуклюжие крылья и длинные округлые хвосты придают им сходство с древними ископаемыми птицами.

Но более всего распространены в индейских деревнях попугайчики. Ярко-зеленые, желтые, алые, синие, они важно расхаживали по пыльной земле или карабкались по крышам. Один попугайчик — маленькая, очень дружелюбная птаха желто-зеленого цвета с черной головой, старавшаяся резкими, отрывистыми криками привлечь мое внимание, когда я проходил мимо, — оказался неизвестного мне вида, хотя в Амазонии он, вероятно, широко распространен.

Два тукана завершали список прирученных животных. В деревнях, которые я посещал раньше, было еще больше птенцов и зверенышей — оленей, пака (Пака — домашнее ларнокопытное- животное рода лам.), пекари, оцелотов, ягуаров, агути, длиннохвостых попугаев, ястребов, сов, уток; встречались даже молодые тапиры, самые крупные млекопитающие южноамериканского материка. Иначе говоря, я видел прирученными чуть не всех съедобных или чем-нибудь примечательных представителей животного мира этой страны — иногда только молодых (это относится к кошачьим и тапирам), но чаще всего взрослых.

Одних держат исключительно ради забавы; агами исполняют обязанности сторожей, предупреждающих о появлении духов, ягуаров и враждебных людей; попугаи поставляют перья для головных уборов и других украшений (и вследствие этого выглядят подчас довольно общипанными). Часто приручают детенышей бездетные индианки, а их здесь немало.

Известную роль играют суеверия; например, широко распространено убеждение, что благополучие семьи зависит от состояния ее домашних животных или что можно таким способом завоевать благоволение духов, обитающих в зверях. Но, конечно, в большинстве случаев животных содержат как запасный источник пищи.

Любопытно, что в неволе почти все эти птицы и животные не способны к продолжению рода. Их никак, следовательно, нельзя считать одомашненными. Быть может, наши собственные домашние животные — собаки, скот, гуси, лошади, утки, куры — тоже первоначально содержались лишь как источник пищи, а потом уж, когда выяснилось, что они размножаются в неволе, были отобраны для разведения. Многие виды животных на первый взгляд подходят для этого ничуть не меньше, чем уже известные нам. Гокко, например, дают гораздо более вкусное мясо, чем индейки, а ухаживать за ними ничуть не сложнее. Тем не менее их не разводят широко именно потому, что они не смогли перешагнуть через некий физиологический барьер.

Но чем объяснить поразительное умение индейцев приручать диких зверей и птиц? То ли дело в самой природе животных, обитающих в джунглях Южной Америки, то ли индейцы знают какой-то секрет? Так или иначе, только самые тупые звери и птицы (ленивцы, опоссумы, тинаму (Тинаму — птицы из подотряда килевых) не поддаются здесь приручению.

Что касается детенышей, тут важную роль играют, конечно, забота, внимание, хороший уход. Индейцы приносят в деревню совсем крохотных животных, только что родившихся или вылупившихся из яйца: попугайчиков длиной меньше пальца, колибри чуть больше горошины — и успешно выращивают их. Птенцам дают разжеванную маниоковую лепешку иногда прямо изо рта; если речь идет об особо робком или диком животном, за ним ухаживают несколько человек, чтобы оно скорее привыкло.

Приручаемых взрослых птиц и животных на день-два помещают в темный ящик или сосуд и не дают им здесь ни пить, ни есть. После этого узник, если он выжил, обычно становится послушнее; затем его приучают к запаху хозяина и освобождают. В конце концов животное привыкает к хозяину и его семье, приходит на зов, позволяет брать себя на руки и возвращается домой даже после долгих прогулок по лесу. С ним обращаются как с равным, оно поселяется вместе с людьми, ест ту же пищу. Такая ненарочитая обстановка в сочетании с присущим индейцам ощущением близости между человеком и животным, а также среда, сходная с естественной, бесспорно, способствуют тому, что животные легко свыкаются с новым существованием.

На следующий день после нашего прибытия Кваквэ, лучший рыболов деревни, пошел на реку, а выкрашенный с ног до головы в красный цвет Ка"и, высокий серьезный мужчина лет двадцати пяти, с приятным лицом, вызвался показать участки саванн, о которых нам говорили.

За деревней почва, к моему удивлению, стала меняться. Казалось, мы вернулись на равнины Британской Гвианы: под ногами у нас был характерный для них чудесный сыпучий снежно-белый или светло-коричневый окатанный песок. В последний раз я видел такие пески много месяцев тому назад, в 550 километрах севернее Серра-Акари; и вот они опять — 50 километрами южнее хребта. Если происхождение их одинаково, это может служить важным подтверждением моей гипотезы о том, что горы Серра-Акари в ледниковый период были со всех сторон изолированы морем и что леса их очень древние.

Затем мы вышли в саванны: впереди метров на сто простирался неровный луг, окаймленный со всех сторон кустарником с желтыми и пурпурными цветами; за кустами высились пальмы.

— Это большие саванны, — перевел Безил.

— Но они совсем маленькие, — возразил я. — И, кроме того, я понял так, что они должны быть на вершине горы.

— А мы и стоим на вершине! Это Шиуру-дикта — «Гора пальм шиуру», а деревня называется Шиуру-тирир — «Место, где растут пальмы шиуру».

Почва была покрыта осокой, вместе с ней росли травы, крохотные бледно-желтые флажки ксирид, Polygala timoutou с зелеными и пурпурными цветами, плотные стебли Utricularia, цветы которых словно малюсенькие розовые орхидеи, меластомы с ворсистыми листьями и лиловыми лепестками. Стоя под величественной пальмой Mauritia и слушая шорох листьев, я после леса всей душой наслаждался привольем открытого пространства.

Распорядок дня, как я заметил, оставлял индейцам много свободного времени. Женщины были заняты более постоянно; мужчины же, на долю которых выпадала работа, требующая большой физической силы, заканчивали свой трудовой день раньше. Сегодня они еще на рассвете сходили на охоту и наловили рыбы. Через несколько дней, когда пойдут дожди, им предстоит засаживать новое поле — тогда дел будет по горло; а пока они изготовляли луки и стрелы, занимались починкой, ткали или просто лежали в гамаках.

Женщины тоже завершили с утра наиболее трудную часть своей работы — сбор овощей на поле; но им приходилось еще присматривать за детьми и животными, готовить пищу, лепить посуду, подметать полы. Впрочем, и у них оставалось время поболтать и отдохнуть. Женщины явно пользовались уважением и были довольны своей жизнью, они считали существующее разделение труда целесообразным и даже приятным. Оно не влечет за собой интеллектуального неравенства и не опирается на какие-либо твердые, жесткие правила: мужчины и женщины часто помогают друг другу в работе.

Я наблюдал иногда в обращении индейцев ваи-ваи с их женами известную суровость, но мавайяны были ласковыми, заботливыми мужьями.

Как раз в это утро я обратил внимание на то, как относятся друг к другу Ка"и и Кабапбёйё — старшая из его двух жен. Когда он пришел за мной, она пришла тоже с маниоковыми лепешками для нас. Обычно женщине причитается отдельная плата за работу, но в данном случае они сочли, что вложили одинаковый труд: она вырыла клубни и испекла лепешки, а он расчистил и засадил поле. Посоветовавшись, они сделали общий выбор. Трогательно было видеть, как радовалась Кабапбёйё, когда я вручил Ка"и самый желанный для него предмет — стальной топор.

Позднее, когда мы закусывали после прогулки, Ка"и отвел меня в сторону и протянул маленькую очень красивую терракотовую миску, расписанную черными полосками.

— Это вам, — объяснил Безил. — Он считает, что вы утром слишком много ему заплатили.

Пока мы беседовали, я смотрел, как деревенские ребятишки играют, возятся со щенятами, помогают родителям. Они были очень славные — девочки в крохотных бисерных передничках, мальчики голые, лишь в бусах и серьгах, полные озорства и в то же время исполненные сознания ответственности. Крохотные девочки лет трех-четырех, на которых у нас смотрели бы как на существа очень милые, но беспомощные, здесь носили на руках еще меньших детишек, умывали и кормили их. Мальчуганы того же возраста бегали с большими острыми ножами, и никто не боялся, что они порежутся.

Здесь детям чуть не от рождения предоставляется самостоятельно исследовать мир. Он прост, и ребенок быстро постигает его и может принимать посильное участие в делах родителей. Пищу дают животные, птицы, пресмыкающиеся и рыбы, которых нужно выследить и убить, или овощи, которые надо выращивать. Дома строят из деревьев и листьев, и мальчуган довольно рано начинает помогать в строительстве. Даже игры с прирученными животными полезны для его дальнейшей жизни — знание их повадок поможет ему успешнее охотиться.

Вскоре по достижении зрелости юноши и девушки проходят посвящение. И те и другие испытываются на выносливость и выдержку; кроме того, юноши должны показать свое умение стрелять из лука и тем самым продемонстрировать способность обеспечить мясом будущую семью. После этого девушки остаются жить с родителями, а юноши поступают в подчинение вождю, что обеспечивает им сравнительно большую свободу. Впрочем, ни юноши, ни девушки вообще не подвергаются особым ограничениям, если не считать действующих для всего племени правил.

Девушка дает знать о своем выборе тем, что помогает избраннику в работе, как надлежит жене. Насколько я понял, бракосочетание не связано ни с какой церемонией, за исключением разве обмена подарками. Мужчина просто переносит свое имущество в дом отца девушки и вешает там свой гамак, затем, как только подходит соответствующее время года, расчищает и засаживает поле, чтобы кормить жену. А пока созреет урожай, его кормит тесть; взамен зять помогает тестю в работе.

К нам подошел Кофири, мальчик лет двенадцати, опрятный и степенный. Подобно многим своим сверстникам, Кофири женат на женщине намного старше его. Разница в возрасте между ним и Мавой (Мава значит «лягушка» — подходящее имя для столь некрасивой и толстой женщины) составляла лет двадцать.

У нас большинство людей посчитали бы такой союз противоестественным, здесь же первый партнер по браку юноши или девушки как правило намного старше. В племени всегда находятся такие, которые овдовели или разошлись; обычно они выбирают себе нового супруга среди самых молодых. Тем самым они приобретают сильного спутника жизни, а юноша или девушка — человека, который заменяет им отца или мать и на которого они могут положиться, пока подрастают и узнают семейные обязанности.

Такие браки здесь часто оказываются счастливыми и прочными. Кофири и Мава относились друг к другу с искренней преданностью; складывалось впечатление, что у мавайянов очень любящие сердца и что союз молодости и зрелости полезен и приятен обеим сторонам.

Я спросил Ка"и, у которого, кроме Кабапбёйё, была еще совсем юная жена, не ссорятся ли его жены.

— Очень редко, — ответил он, — иначе одна ушла бы. Ничто не может заставить людей жить вместе против их желания, и есть такие, что расходятся не один раз; многие же всю жизнь отлично ладят друг с другом.

Окончание следует

Этот 2000-й год не за горами. Всего только несколько десятков лет отделяет нас от этого года.

Обычно всякое предсказание о формах будущей жизни встречается с явным недоверием или даже с усмешкой. Ведь не так-то легко отчетливо представить себе те времена, когда жить и действовать начнет другое поколение, с другим умственным строем, с особыми интересами и чуждыми нам привычками.

И в то же время мы не только предполагаем, но и достоверно знаем, что жизнь должна улечься в ближайшем будущем именно в такие, а не иные формы. И знать будущее, а потому и заглядывать в него, нам помогает именно современная техника, весь общий ход её развития. Да и в окружающей нас технической обстановке едва ли найдется хотя бы одно крупное изобретение, которое целыми годами не служило бы темой для различных фантастических домыслов. Сюда относятся, напр., подводная лодка, самолет, кино, радио, граммофон, телефон, швейная машина и т.д.

Словом, если мы хотим оставить себе ясное и четкое представление о тех вещах, которые будут окружать человека в 2000 году, т.е. через несколько десятков лет, мы должны внимательнее приглядеться к тому, что имеется в данный момент, что развертывает перед нами современность. Ведь сегодняшний день определяет собой; "сегодня" носить в себе зародыши того, что разовьется «завтра». А творческой мысли человека указать пределов нельзя. Если техника последнего столетия в корне изменила и преобразила весь уклад нашей жизни, то это далеко еще не значит, что человечество дошло до самой вершины своих изобретений и открытий. Конечно, XIX век изобрел и открыл фотографию, рентгеновские лучи, машину швейную, пишущую, наборную и скоропечатную, динамо, аккумулятор, счетную машину, радио, подводную лодку, дирижабль, самолет и т.д. И все же стоит только подумать о тех изобретениях, которые успели появиться и широко распространиться за последние три года, как всякому станет ясно, что до конца еще здесь далеко, вернее, конца просто не видно. И с каждым новым годом жизнь развертывает такие виды на будущее, которые могут устрашить даже смелую фантазию.

Грядущий век, по всей вероятности, будет веком электричества и бурного использования новых источников силы. В настоящее время мы еще на пороге этого развития, но все говорит за то, напр., что уже в ближайшие годы значительно уменьшится значение угля, как источника энергии, хотя тот же уголь может свободно найти себе широкое применение в другой области хозяйственной жизни.