Jump to content
Форум - Замок
Sign in to follow this  
Алесь

Николас Гэппи - Последние из мавайянов

Recommended Posts

Николас Гэппи. Последние из мавайянов

 

 

«Последние из мавайянов» — так по праву назван рассказ об этом народе, описанном в новой книге английского путешественника Николаса Гэппи «Ваи-Ваи».

 

Не побоявшись проникнуть в глубь джунглей Британской Гвианы, в бассейн малоисследованных притоков Амазонки, Эссекибо, Мапуэры и других рек, молодой ботаник старательно изучал леса, но многое узнал и о жизни людей, населяющих эти заповедные глубины зеленого океана.

 

Со своими помощниками из индейского племени ваи-ваи, по имени которого названа вся книга, Гэппи пробрался в такие места, где до него не ступала нога белого человека, в поселения, обитатели которых еще «е видели белых. Это область, где живут знаменитые, известные только по старым легендам мавайяны — «индейцы-лягушки», «подводные индейцы». Около 130 лет назад сообщал о них Шомбургк, но после того их никто не находил.

 

Николас Гэппи встретил привлекательных людей, увидел простую, слитую с природой жизнь, познакомился со своеобразной древней культурой. Все это не могло не тронуть душу и сердце честного человека, задумывавшегося над изъянами и язвами буржуазной цивилизации. Может быть, отчасти поэтому в нарисованных Гэппи картинах на первый взгляд больше солнца, чем мрака.

Спокойно, почти эпическим тоном естествоиспытателя говорит путешественник о своих наблюдениях, и тем чудовищнее выглядит трагедия, которая раскрывается перед читателем. «Несколько лет назад в этих краях вообще не знали, что такое воспаление легких, а сейчас здесь появляются и туберкулез и венерические болезни, столь распространившиеся уже в саваннах. Полное вымирание грозит ваи-ваи, мавайянам и другим племенам южных лесов». «Можно с уверенностью утверждать, что мавайяны вобрали в себя остатки других племен, которые постепенно вымирали и утрачивали способность существовать самостоятельно. А теперь и сами мавайяны вымирают: женщин мало, рождаемость низкая, все племя насчитывает тридцать-сорок человек». «Только коренное преобразование жизни может их спасти» — пишет Гэппи.

 

Книга Гэппи убедительно свидетельствует, что там, где властвует капитал, малые и слабые народы брошены на произвол судьбы, обречены на вымирание. В этом мире расходуются чудовищные средства на вооружение, на удовлетворение прихотей господствующих классов, однако всегда не хватает средств для приобщения к цивилизации отсталых племен и народов, для сохранения их культуры и искусства — этих живых драгоценных памятников истории человечества.

 

За пронизанной солнцем картиной бушующей зелени, расцвеченной яркими красками, наполненной песнями птиц, встает мрачный образ колониализма, без пощады растаптывающего жизни отдельных людей и перемалывающего и уничтожающего целые народы.

 

Их было двое. Один — высокий, с выкрашенным в темно-красный цвет добродушным лицом — держал в руках бананы и маниоковые лепешки. Второй — небольшого роста, худой, полный энергии, двигавшийся легко и грациозно, словно артист балета,— нес чашу с напитком. Увидев нас, он сделал величественный приветственный жест.

 

Они вышли навстречу с дарами, чтобы привлечь нас. Мы поздоровались и сели вместе перекусить.

 

В лице второго индейца, в его фигуре и движениях было что-то необычное. Курчавые взъерошенные волосы, четкий орлиный профиль, огромные сверкающие глаза — поэт, и все тут! Скинуть ему лет тридцать да надеть манишку с бабочкой, была бы вылитая копия Шелли в оксфордский период.

 

Пока мы говорили, Кваквэ — так звали нашего нового знакомого — несколько раз внимательно взглядывал на меня, наклонив голову набок. Редкий ум читался в его взоре.

 

Мы поднялись, и он зашагал впереди все с той же восхитительной легкостью и грацией.

Глядя, как Фоимо, Кваквэ, Фоньюве, Япумо, Икаро бегут по тропе, я остро ощутил прилив счастья.

 

До меня вдруг дошло, что наше посещение — радостное событие для мавайянов. И это естественно — ведь они живут в такой изоляции. Нас обольстили и вели напоказ друзьям и родным, точно бродячий цирк: белого человека и черного человека, Чарлза Тэннера, представителя еще более поразительных созданий, о которых сюда доходили самые невероятные слухи. И вот мы приближаемся к деревням мавайянов. Скоро все, о чем они знали только понаслышке, воочию предстанет перед ними! Неудивительно, что мои спутники так счастливы. Неудивительно, что они не жалели посул, чтобы убедить нас идти вперед: говорили о еде, угощении, плясках, расхваливали замечательные изделия, которые, как им казалось, должны были привлекать меня, сулили встречу с саваннами и большую-большую деревню.

 

Лес поредел. Низкие холмы сменились заболоченной низиной, болота — недавно засаженным полем. Вот у тропы шалаш для охотников, здесь может укрыться человек с луком и стрелой. Мы вышли к речушке и услышали вдали лай. Кваквэ предложил разбить тут лагерь. Пока мы умывались и приводили себя в порядок, а индейцы обновляли свои узоры, он пошел известить о нашем прибытии.

 

Там, где тропа вела в заросли, заплетенные стеблями Passiflora pedata с яркими сине-фиолетовыми цветами, нас снова встретил Кваква. Он исполнил на своей флейте приветственную мелодию, наши флейтисты ответили ему.

Мы вступили в деревню под аккомпанемент оглушительного собачьего лая.

 

Строения сильно отличались от тех, что мы видели раньше. Стояли они на чисто выметенной гладкой площадке, за нею начинались огороды.

На площади, тихонько переговариваясь, толпились все обитатели селения. Япумо представил меня и моих людей вождю. Я занял место рядом с вождем, после чего все мужчины, женщины и дети стали подходить здороваться; каждому я пожал руку, даже самым маленьким, облаченным лишь в алые серьги.

 

Наблюдая эту процедуру, я думал о том, как приветливо и сердечно мавайяны выполняют роль хозяев, принимая как друзей и равных совершенно чужих людей. Они держались естественно, непринужденно, без излишней торжественности, но с достоинством и изяществом. Трудно было представить, себе более совершенную учтивость. При виде этих опрятных, красиво раскрашенных людей я почувствовал себя бродягой — в зеленой рубахе и коротких штанах, в тапочках, бородатый.

 

На землю перед нами поставили четыре глазированных кувшина темно-коричневого и красного цвета с узором из черных полос и зигзагов.

 

Сосуды пошли по кругу; я чуть не уронил первый, когда подошла моя очередь, до того он оказался тяжелым.

 

Сначала мы отведали густой напиток красного цвета, приготовленный из ямса. От голода у меня свело» живот: уже несколько дней я почти ничего не ел, а мяса совсем не видел. Последовали еще напитки — нечто вроде бананового сиропа, ананасовый сок и сладкая освежающая смесь тростникового сока с маниоко — вой мукой. Затем подали крепко наперченное тушеное мясо; я прилежно макал в соус маниоковые лепешки и вскоре ощутил восхитительную сытость.

 

Как только мы приступили к трапезе, жители деревни занялись своими делами, предоставив нам свободно ходить по селению и возвращаться, когда захочется, к мискам; старая женщина следила за тем, чтобы они не опустели.

 

В деревне было всего два строения. Главное, в котором жило шесть семей, — круглое, с низкой конусовидной крышей — огромная соломенная шляпа на подпорках. Очаги располагались по краям (в центре крыши не было дымохода). К дому примыкала пристройка, в которой на широких полках из жердей: сидели обезьяны и две собаки.

 

Видимо, люди, создавшие это открытое сооружение, чувствовали себя в большей безопасности от других людей, животных и злых духов, нежели, скажем, ваи-ваи. Впечатление это подтверждалось тем, что дом оказался необыкновенно старым. Все балки внутри были покрыты твердым блестящим слоем копоти, таким толстым, что нож не сразу добирался до древесины. По моим расчетам, дом простоял уже лет двадцать, если не все пятьдесят; вообще же прилегающая местность, судя по заброшенным полям, была заселена, возможно, уже сотни лет назад.

 

Второй дом, предназначенный, видимо, для гостей, был поменьше, в остальном же казался копией первого, если не считать того, что часть крыши у него была приподнята и в центре помещения получилось нечто вроде открытой веранды. Здесь работали в хорошую погоду. Рядом с небольшой прямоугольной рамой, на которой кто-то ткал из хлопчатобумажных нитей мужскую набедренную повязку, размещались приспособления для переработки маниока.

 

Кроме двух домов, в деревне было много шалашей. В них хранились корзины и горшки (до метра и даже более в поперечнике), а также прямоугольные рамы, на которых высыхали приготовленные для нас в огромном количестве круглые лепешки из маниока.

 

Индейцы накопали целые горы корней маниока, и женщины прилежно готовили еду. Трудно представить, как было открыто применение этого корнеплода, представляющего собой основной продукт питания в тропической части Южной Америки, — дело в том, что маниок сильно ядовит, его сок содержит синильную кислоту. Чтобы удалить сок, проделывают целый ряд операций. Сначала клубни размельчают в муку, которую просеивают и ссыпают в длинные плетеные мешочки. Их подвешивают на балках, в петлю на нижнем конце продевают палку и, скручивая плетенку, выжимают сок из массы. Затем почти сухую муку просеивают снова и помещают на керамические сковороды, на которых она спекается в белые лепешки. Сок же после неоднократного кипячения теряет ядовитость, и из него готовят отличную густую приправу к мясным блюдам.

 

Мы с Тэннером ходили по селению вместе; где бы мы ни появлялись, нас встречали дружескими улыбками. Индейцы наперебой предлагали нам те или иные предметы, убеждая взять их. Япумо поманил нас рукой, подвел к своему гамаку и достал двухметровый лук из окрашенного в розовый цвет дерева, пучок таких же длинных стрел, два браслета, трубочку для косички и колчан с отравленными наконечниками.

— Мы им явно по душе! — произнес Тэннер задумчиво. — Похоже, мы можем получить все, что захотим. Одно только осложняет дело: вдруг они попросят у нас что-нибудь, без чего нам не обойтись. Лучше спрячьте свой фотоаппарат, начальник, пока им не заинтересовались.

— А зачем ты взял трубочку для косички? — полюбопытствовал я.

Он смущенно улыбнулся.

— У нас иногда маскарад устраивают вот я ее «прицеплю, то-то смеху будет!

В голубом небе не было ни облачка, солнце стояло прямо над головой. Немного позже освещение для съемки цветных фотографий будет идеальное. Я решил возвратиться в деревню, как только разберу свои вещи в лагере у ручья; погода в последнее время стала ненадежной, и такой хороший случай мог больше не представиться.

 

Скоро установилось нужное освещение, и я направился к деревне, но в этот самый миг в лагерь явилось человек десять мавайянов, и Безил побежал за мной вдогонку. Они пришли навестить меня, объяснил он, а поскольку мы их гости, следует, не откладывая, расплатиться за взятые нами предметы и за продукты, которые для нас приготовили.

 

Это было не ко времени, но мне оставалось только по возможности не затягивать процедуру. Я достал товары и начал отмерять бисер. Гул восхищения прошел по толпе: в глазах мавайянов я был миллионер, настоящий Крез, неслыханно богатый и могущественный человек. Я отсчитывал рыболовные крючки, ножи, напильники, булавки; часть гостей замерла на месте, не в силах оторвать взора от этого зрелища, другие ходили по лагерю, изучая мое имущество. Наконец расчеты были завершены, но на этом дело не кончилось: наши симпатичные хозяева принесли с собой кувшин с напитком. Очень довольные обменом, они уселись на земле, и кувшин пошел по кругу. Я сгорал от нетерпения. Длинная тень протянулась от леса через расчистку и подкрадывалась уже к гребню холма, за которым лежала деревня. Что будет с освещением?!

Попирая все правила вежливости, я вскочил и, схватив свои фотопринадлежности, помчался к деревне. Уже на бегу я осознал все безобразие своего поступка и оглянулся: индейцы следовали за мной. Возвращаться было поздно, я ринулся дальше. Однако в селении работы уже кончились, да и солнце опустилось так низко, что нечего было пытаться фотографировать.

 

Разочарование и стыд овладели мной. Надо было как-то исправлять положение. Когда индейцы нагнали меня, я с широкой улыбкой стал показывать вокруг, твердя «кириванхи» — «хорошо» — и стараясь объяснить жестами, как мне нравится их деревня.

Мы сели возле главного дома. Кваквэ, больше всех встревоженный моим поведением, успокоился и тоже заулыбался. Он понял, что я отнюдь не хотел никого обидеть и сожалею о своем поступке.

 

Будь на их месте другие индейцы, более приверженные старине и ревностно соблюдающие все обычаи, такой поступок мог бы поссорить с ними. Мавайяны не таковы. Непримиримость гораздо чаще наблюдается среди индейцев, живущих ближе к миссиям, где им навязывают правила чужой морали. В таких деревнях я часто наблюдал, как мое появление настораживало индейцев: их лица становились отчужденными, они скрывали свои мысли и чувства за непроницаемой маской. Лишь убеждаясь, что я пришел как друг, а не как судья, не для того, чтобы запугивать их, обманывать или мешать жить на свой лад, они постепенно устанавливали со мной контакт. Здесь ко мне относились как к другу. В нескольких метрах от меня лежал в гамаке Япумо, ласково поглаживая щеку своей юной жены. Они по-настоящему любили друг друга, это было видно. Я никогда не сомневался, что индейцы способны на нежное чувство, но мне еще не приходилось видеть столь открытое его проявление.

Еще больше удовольствия доставило мне зрелище того, как старый вождь Варума радовался встрече с внуком, Фоньюве. Они устроились в гамаке лицом друг к другу; старик что-то рассказывал, а Фоньюве слушал, тихонько наигрывая на флейте; потом внук стал описывать свои приключения, а Варума взял флейту.

 

Старый вождь был хорошо сложен, не худой и не ожиревший. Кожа у него была светлая, как у любого белого, лицо добродушное, с выражением довольства. Глаза старика были полуприкрыты; играя или говоря, он время от времени заразительно смеялся. Никогда еще я не видел человека, до такой степени переполненного счастьем.

 

На следующий день я опять пришел в поселение. Вдруг на плечо мне вскочил мохнатый длиннохвостый кибихи (Кибихи, или коатимунди, — носуха из семейства енотовых.), или коатимунди, и обнял лапой мою шею. За неделю, что я провел у мавайянов, носуха совсем привыкла ко мне; она любила забираться за пазуху и выглядывала оттуда или возилась под рубахой, щекоча меня шерсткой. Маленькое насекомоядное, напоминающее игривым нравом котенка, неутомимо искало повсюду насекомых. Длинный мягкий острый носик обнюхивал мои уши, а уже в следующий миг носуха прыгала по ящику, служившему столом, роясь в бумагах. Один раз она умудрилась дунуть в чернильницу и обрызгать мне все лицо.

 

По деревне, как и в большинстве индейских деревень Гвианы, бродило множество зверушек и птиц. Им была предоставлена полная свобода. Птицам не подрезали крылья, но они не улетали, явно предпочитая оставаться среди людей.

 

Особенно бросались в глаза — очевидно, из-за своей активности и назойливости — агами (Агами — птица из отряда журавлиных). Они тихонько подходили к человеку и замирали на одной ноге, наклонив голову, чтобы их почесали, но уже в следующий миг срывались с места и неслись, приготовив для удара клюв и когти, вдогонку за каким-нибудь животным. Когда мы возвращались в деревню после сбора растений, агами спешили навстречу, чтобы изучить наши образцы. Они очень любят яркие краски и нередко подолгу следовали за нами, когда мы несли цветы.

Под крышами квартировали три обезьяны; четвертая, крохотный ревун, мать которого была убита охотниками, сидела в клетке. Это было очень милое создание, отчаянно цеплявшееся за руку человека. Я с болью смотрел на него, потому что ревуны не могут долго жить в неволе. Время от времени обезьянка складывала рот кружочком, напрягала горлышко и издавала тихое ворчание — зародыш могучей песни взрослых ревунов.

И еще четырех зверушек увидел я в деревне. Круглые, словно маленькие аэростаты, с добродушной собачьей мордочкой, детеныши капибара (Капибара — водяная свинка.) то сидели, выпрямившись столбиком, настороженные, внимательно посматривающие кругом, то бегали, обнюхивая каждую былинку. Капибара — самые крупные грызуны на свете — достигают размеров собаки, причем и взрослые остаются ручными. Они до того привязываются к хозяину, что пытаются отогнать вас, если вы слишком долго говорите с ним. Здешние капибара давно уже выросли из возраста сосунков, но стоило присесть на корточки и погладить какого-нибудь, как он немедленно брал в рот палец и принимался сосать. Случалось, все четверо получали по пальцу. Но однажды я предложил карандаш, и в тот же миг кончик его был отломан. Убедившись таким образом, что у них неплохие резцы, я стал несколько осторожнее.

 

Между постройками задумчиво бродили глуповатые гокко, величиной с индейку, черные, с белой грудкой, ярко-желтыми ногами и клювами и кудрявыми черными хохолками. У этих очень любопытных птиц в глазах выражение неизменной тоски, точно они понимают, какое лакомое блюдо видят в них люди. Другие птицы индейцев — маруди, или гуаны, — по вкусу почти не уступают гокко (Гокко — семейство птиц из отряда куриных.). Большую часть дня маруди спокойно сидят на балках под крышей, только по утрам летают с ветки на ветку, хрипло крича и шурша крыльями. Короткие неуклюжие крылья и длинные округлые хвосты придают им сходство с древними ископаемыми птицами.

 

Но более всего распространены в индейских деревнях попугайчики. Ярко-зеленые, желтые, алые, синие, они важно расхаживали по пыльной земле или карабкались по крышам. Один попугайчик — маленькая, очень дружелюбная птаха желто-зеленого цвета с черной головой, старавшаяся резкими, отрывистыми криками привлечь мое внимание, когда я проходил мимо, — оказался неизвестного мне вида, хотя в Амазонии он, вероятно, широко распространен.

 

Два тукана завершали список прирученных животных. В деревнях, которые я посещал раньше, было еще больше птенцов и зверенышей — оленей, пака (Пака — домашнее ларнокопытное- животное рода лам.), пекари, оцелотов, ягуаров, агути, длиннохвостых попугаев, ястребов, сов, уток; встречались даже молодые тапиры, самые крупные млекопитающие южноамериканского материка. Иначе говоря, я видел прирученными чуть не всех съедобных или чем-нибудь примечательных представителей животного мира этой страны — иногда только молодых (это относится к кошачьим и тапирам), но чаще всего взрослых.

 

Одних держат исключительно ради забавы; агами исполняют обязанности сторожей, предупреждающих о появлении духов, ягуаров и враждебных людей; попугаи поставляют перья для головных уборов и других украшений (и вследствие этого выглядят подчас довольно общипанными). Часто приручают детенышей бездетные индианки, а их здесь немало.

 

Известную роль играют суеверия; например, широко распространено убеждение, что благополучие семьи зависит от состояния ее домашних животных или что можно таким способом завоевать благоволение духов, обитающих в зверях. Но, конечно, в большинстве случаев животных содержат как запасный источник пищи.

 

Любопытно, что в неволе почти все эти птицы и животные не способны к продолжению рода. Их никак, следовательно, нельзя считать одомашненными. Быть может, наши собственные домашние животные — собаки, скот, гуси, лошади, утки, куры — тоже первоначально содержались лишь как источник пищи, а потом уж, когда выяснилось, что они размножаются в неволе, были отобраны для разведения. Многие виды животных на первый взгляд подходят для этого ничуть не меньше, чем уже известные нам. Гокко, например, дают гораздо более вкусное мясо, чем индейки, а ухаживать за ними ничуть не сложнее. Тем не менее их не разводят широко именно потому, что они не смогли перешагнуть через некий физиологический барьер.

 

Но чем объяснить поразительное умение индейцев приручать диких зверей и птиц? То ли дело в самой природе животных, обитающих в джунглях Южной Америки, то ли индейцы знают какой-то секрет? Так или иначе, только самые тупые звери и птицы (ленивцы, опоссумы, тинаму (Тинаму — птицы из подотряда килевых) не поддаются здесь приручению.

 

Что касается детенышей, тут важную роль играют, конечно, забота, внимание, хороший уход. Индейцы приносят в деревню совсем крохотных животных, только что родившихся или вылупившихся из яйца: попугайчиков длиной меньше пальца, колибри чуть больше горошины — и успешно выращивают их. Птенцам дают разжеванную маниоковую лепешку иногда прямо изо рта; если речь идет об особо робком или диком животном, за ним ухаживают несколько человек, чтобы оно скорее привыкло.

 

Приручаемых взрослых птиц и животных на день-два помещают в темный ящик или сосуд и не дают им здесь ни пить, ни есть. После этого узник, если он выжил, обычно становится послушнее; затем его приучают к запаху хозяина и освобождают. В конце концов животное привыкает к хозяину и его семье, приходит на зов, позволяет брать себя на руки и возвращается домой даже после долгих прогулок по лесу. С ним обращаются как с равным, оно поселяется вместе с людьми, ест ту же пищу. Такая ненарочитая обстановка в сочетании с присущим индейцам ощущением близости между человеком и животным, а также среда, сходная с естественной, бесспорно, способствуют тому, что животные легко свыкаются с новым существованием.

 

На следующий день после нашего прибытия Кваквэ, лучший рыболов деревни, пошел на реку, а выкрашенный с ног до головы в красный цвет Ка"и, высокий серьезный мужчина лет двадцати пяти, с приятным лицом, вызвался показать участки саванн, о которых нам говорили.

За деревней почва, к моему удивлению, стала меняться. Казалось, мы вернулись на равнины Британской Гвианы: под ногами у нас был характерный для них чудесный сыпучий снежно-белый или светло-коричневый окатанный песок. В последний раз я видел такие пески много месяцев тому назад, в 550 километрах севернее Серра-Акари; и вот они опять — 50 километрами южнее хребта. Если происхождение их одинаково, это может служить важным подтверждением моей гипотезы о том, что горы Серра-Акари в ледниковый период были со всех сторон изолированы морем и что леса их очень древние.

 

Затем мы вышли в саванны: впереди метров на сто простирался неровный луг, окаймленный со всех сторон кустарником с желтыми и пурпурными цветами; за кустами высились пальмы.

— Это большие саванны, — перевел Безил.

— Но они совсем маленькие, — возразил я. — И, кроме того, я понял так, что они должны быть на вершине горы.

— А мы и стоим на вершине! Это Шиуру-дикта — «Гора пальм шиуру», а деревня называется Шиуру-тирир — «Место, где растут пальмы шиуру».

Почва была покрыта осокой, вместе с ней росли травы, крохотные бледно-желтые флажки ксирид, Polygala timoutou с зелеными и пурпурными цветами, плотные стебли Utricularia, цветы которых словно малюсенькие розовые орхидеи, меластомы с ворсистыми листьями и лиловыми лепестками. Стоя под величественной пальмой Mauritia и слушая шорох листьев, я после леса всей душой наслаждался привольем открытого пространства.

 

Распорядок дня, как я заметил, оставлял индейцам много свободного времени. Женщины были заняты более постоянно; мужчины же, на долю которых выпадала работа, требующая большой физической силы, заканчивали свой трудовой день раньше. Сегодня они еще на рассвете сходили на охоту и наловили рыбы. Через несколько дней, когда пойдут дожди, им предстоит засаживать новое поле — тогда дел будет по горло; а пока они изготовляли луки и стрелы, занимались починкой, ткали или просто лежали в гамаках.

 

Женщины тоже завершили с утра наиболее трудную часть своей работы — сбор овощей на поле; но им приходилось еще присматривать за детьми и животными, готовить пищу, лепить посуду, подметать полы. Впрочем, и у них оставалось время поболтать и отдохнуть. Женщины явно пользовались уважением и были довольны своей жизнью, они считали существующее разделение труда целесообразным и даже приятным. Оно не влечет за собой интеллектуального неравенства и не опирается на какие-либо твердые, жесткие правила: мужчины и женщины часто помогают друг другу в работе.

 

Я наблюдал иногда в обращении индейцев ваи-ваи с их женами известную суровость, но мавайяны были ласковыми, заботливыми мужьями.

 

Как раз в это утро я обратил внимание на то, как относятся друг к другу Ка"и и Кабапбёйё — старшая из его двух жен. Когда он пришел за мной, она пришла тоже с маниоковыми лепешками для нас. Обычно женщине причитается отдельная плата за работу, но в данном случае они сочли, что вложили одинаковый труд: она вырыла клубни и испекла лепешки, а он расчистил и засадил поле. Посоветовавшись, они сделали общий выбор. Трогательно было видеть, как радовалась Кабапбёйё, когда я вручил Ка"и самый желанный для него предмет — стальной топор.

 

Позднее, когда мы закусывали после прогулки, Ка"и отвел меня в сторону и протянул маленькую очень красивую терракотовую миску, расписанную черными полосками.

 

— Это вам, — объяснил Безил. — Он считает, что вы утром слишком много ему заплатили.

 

Пока мы беседовали, я смотрел, как деревенские ребятишки играют, возятся со щенятами, помогают родителям. Они были очень славные — девочки в крохотных бисерных передничках, мальчики голые, лишь в бусах и серьгах, полные озорства и в то же время исполненные сознания ответственности. Крохотные девочки лет трех-четырех, на которых у нас смотрели бы как на существа очень милые, но беспомощные, здесь носили на руках еще меньших детишек, умывали и кормили их. Мальчуганы того же возраста бегали с большими острыми ножами, и никто не боялся, что они порежутся.

 

Здесь детям чуть не от рождения предоставляется самостоятельно исследовать мир. Он прост, и ребенок быстро постигает его и может принимать посильное участие в делах родителей. Пищу дают животные, птицы, пресмыкающиеся и рыбы, которых нужно выследить и убить, или овощи, которые надо выращивать. Дома строят из деревьев и листьев, и мальчуган довольно рано начинает помогать в строительстве. Даже игры с прирученными животными полезны для его дальнейшей жизни — знание их повадок поможет ему успешнее охотиться.

 

Вскоре по достижении зрелости юноши и девушки проходят посвящение. И те и другие испытываются на выносливость и выдержку; кроме того, юноши должны показать свое умение стрелять из лука и тем самым продемонстрировать способность обеспечить мясом будущую семью. После этого девушки остаются жить с родителями, а юноши поступают в подчинение вождю, что обеспечивает им сравнительно большую свободу. Впрочем, ни юноши, ни девушки вообще не подвергаются особым ограничениям, если не считать действующих для всего племени правил.

 

Девушка дает знать о своем выборе тем, что помогает избраннику в работе, как надлежит жене. Насколько я понял, бракосочетание не связано ни с какой церемонией, за исключением разве обмена подарками. Мужчина просто переносит свое имущество в дом отца девушки и вешает там свой гамак, затем, как только подходит соответствующее время года, расчищает и засаживает поле, чтобы кормить жену. А пока созреет урожай, его кормит тесть; взамен зять помогает тестю в работе.

 

К нам подошел Кофири, мальчик лет двенадцати, опрятный и степенный. Подобно многим своим сверстникам, Кофири женат на женщине намного старше его. Разница в возрасте между ним и Мавой (Мава значит «лягушка» — подходящее имя для столь некрасивой и толстой женщины) составляла лет двадцать.

 

У нас большинство людей посчитали бы такой союз противоестественным, здесь же первый партнер по браку юноши или девушки как правило намного старше. В племени всегда находятся такие, которые овдовели или разошлись; обычно они выбирают себе нового супруга среди самых молодых. Тем самым они приобретают сильного спутника жизни, а юноша или девушка — человека, который заменяет им отца или мать и на которого они могут положиться, пока подрастают и узнают семейные обязанности.

 

Такие браки здесь часто оказываются счастливыми и прочными. Кофири и Мава относились друг к другу с искренней преданностью; складывалось впечатление, что у мавайянов очень любящие сердца и что союз молодости и зрелости полезен и приятен обеим сторонам.

Я спросил Ка"и, у которого, кроме Кабапбёйё, была еще совсем юная жена, не ссорятся ли его жены.

 

— Очень редко, — ответил он, — иначе одна ушла бы. Ничто не может заставить людей жить вместе против их желания, и есть такие, что расходятся не один раз; многие же всю жизнь отлично ладят друг с другом.

 

Окончание следует

Share this post


Link to post
Share on other sites

Николас Гэппи. Последние из мавайянов

 

Окончание Начало «Вокруг света» № 6.

 

Утро принесло облака и раскаты грома, грозя сорвать праздник, который мавайяны решили устроить в нашу честь.

На тропе появился Кваквэ, вооруженный луком и стрелами. Я показал на небо и изобразил движением руки дождь. Он ответил успокоительным жестом: все будет в порядке. Тогда я сделал движение, имитирующее плывущую рыбу. Кваквэ приподнялся на цыпочках, резко повернулся и послал в воду воображаемую стрелу, потом с улыбкой зашагал дальше.

 

Моросящий дождь отступил перед солнечными лучами, когда Иона, Безил, Марк, Япумо и я направились к центру расчищенного под поле участка, чтобы оттуда высмотреть в окружающем лесу цветущие кроны.

 

Индейцы уже приступили к посадкам. Ка"и и Кофири, вооружившись заостренными палками трехметровой длины, рыли в твердой почве ямки. Сделав два-три десятка ямок, они откладывали палки и принимались сажать длинные стройные ростки Bromelia (из взрослых растений получают волокно), затем снова брались за палки.

 

Топор, тесак, огонь и острые палки — вот сельскохозяйственные орудия мавайянов. С их помощью и с помощью собственных рук они устраивают превосходные плантации, на которых преобладают многолетние растения, из года в год дающие высокий урожай. Лучшего ямса, чем здесь, я никогда не ел; сахарный тростник был высокий и сочный; маниок тоже отлично удавался; только бананы оказались не очень Хороших сортов.

Мы остановили свой выбор на двух больших кронах, покрытых ярко-синими цветами. Сине-лиловые краски после желтых наиболее характерны для здешнего лесного полога; похоже, что они сильнее всего привлекают редких здесь пчел.

 

Одно дерево я определил как Erisma uncinatum; его массивные соцветия были сплошь серо-лилового цвета — ножки, лепестки, прицветники, бутоны. На втором среди больших золотисто-коричневых бархатистых бутонов ярко выделялись сочные розовые цветы. Пока я карабкался вдоль его поваленного ствола, меня облепили рыжие муравьи и принялись ожесточенно кусать, изгибаясь в три погибели. Огромный сухой сук весом с полтонны с грохотом упал на землю метрах в трех от меня; а затем, когда я хотел срезать мешающую мне ветку, с нее соскользнула зеленая гадюка. И, наконец, словно для того чтобы довершить картину опасностей, грозящих в этих краях собирателю растений, Иона посоветовал мне во избежание ожога остерегаться сока лианы, которую я разрубил.

 

На дне лощины росли купами низкорослые пальмы, они оказались незнакомыми нам, а возможно, и науке. Нам редко приходилось видеть такие красивые пальмы — не больше пяти метров в высоту, с крупными бледно-зелеными перистыми листьями, которые спускались почти до самой земли, подобно ветвям плакучей ивы. Гладкие стволы серого цвета были увенчаны наполовину скрытыми под листьями гроздьями желтых цветов и желтовато-зелеными веретенообразными плодами. Мы с удовольствием пили их сок, напоминающий кокосовый.

Все здешние леса, столь однородные на первый взгляд, но на деле бесконечно разнообразные, представляли собой, подобно произведениям искусства, некий итог, результат решения ряда частных задач. Их узор был образован сочетанием нескольких переменных величин — видов растений, климата, почв, рельефа, взаимно влияющих друг на друга.

 

Как только спала жара, около четырех часов дня, мы надели все самое лучшее и пошли в деревню. Небо прояснилось, солнечные лучи освещали крыши и дворики, расчерченные медленно удлиняющимися тенями.

 

Индейцы наводили красоту. Взяв красной краски (глина, окрашенная руку и смешанная с клейким соком Protium), они втирали ее в кожу; мужчины расписывали себе грудь темно-красными и черными полосами, женщины рисовали круги по всему телу — от шеи до колен.

Затем началась кропотливая раскраска лиц. Тоненькими лопаточками на щеки, лбы и носы наносили черточки, крестики, зигзаги. Каждый с чрезвычайной сосредоточенностью отдался этому занятию, тем более что теперь у них были полученные от меня зеркальца и не приходилось обращаться за помощью друг к другу. После этого оставалось только надеть украшения из перьев и бисера.

Даже зверушки не были забыты: индейцы вытирали руки о первую попавшуюся собаку или обезьяну, особенно густо намазывая им голову и лопатки.

 

Первое время я не видел никакой разницы между нарядами ваи-ваи и мавайянов, но теперь начал замечать различия. Пожалуй, главной чертой была относительная «бедность» наряда мавайянов. Они делали ожерелья преимущественно из пальмовых семян, а браслеты — из луба, пальмовых листьев, материи, иногда с оторочкой из бисера и перьев. У них не было ни головных уборов из перьев, ни султанов, ни бисерных подвесок от уха до уха, ни перьев в носу. Зато они изготовляли свои украшения с большим артистизмом.

 

Проходя между домами, мы увидели словно вытесанного из камня мужчину: он стоял на тропе, окруженный своими близкими.

— Мачира, — представил мне его Япумо и объяснил, что этот человек живет на горе, а теперь пришел сюда и привел семью знакомиться со мной.

Сильная рука крепко сжала мою, ясные глаза внимательно оглядели меня. В свою очередь, я смотрел на него. Сжатый с боков лоб, высокие скулы, нижняя часть лица выдается вперед — все черты «лягушки»! Могучие руки, грудная клетка, ноги — настоящий титан и прямой, искренний человек, без всяких выкрутасов.

 

Закончив осмотр моей особы, он повернулся и указал широким жестом на свою мать, жену, троих детей и собак.

— Аноро! — что означало: «Вот мои, познакомься!» Я пожал руки родным Лачиры, восхищаясь их чудесным, здоровым видом.

Через Безила и Фоньюве я стал расспрашивать Мачиру о названиях соседних племен и их образе жизни. Много лет назад, рассказал он, мавайяны знали племена, живущие на востоке, — диау, тонайенов и катавианов, но потом повздорили с ними; с тех пор никто туда не ходит, тропы забыты; возможно, что эти племена больше не существуют.

— А белые приходили сюда?

 

— Нет. В эту деревню не приходил ни один белый, и сам Мачира впервые видит белого человека. Во времена его отца двое белых посетили племя мавайянов, а позже несколько человек поднялись по рекам Буна-вау и Ороко"орин; кое-кто из индейцев видел их.

По Буна-вау и Ороко"орин поднимались, конечно, топографы пограничной комиссии, а первые двое, о которых упомянул Мачира, могли быть только Фэрэби и Оджилви, путешествовавшие в этих краях в 1913 году. В области между Буна-вау и Ороко"орин, ныне покинутой людьми, Фэрэби и Оджилви видели парукуту, мапидианов и ваивэ, дальше на восток — те самые племена, которые Мачира охарактеризовал как некогда дружественные мавайянам.

 

И сюда, судя по всему, проникли эпидемии, истребив целые племена.

Но кто же такие сами мавайяны?

 

Уже в отчете пограничной комиссии говорилось: «Ничего не известно о маопитьянах («лягушках»), обнаруженных Шомбургком около ста лет назад... Можно предположить, что это племя вымерло».

 

Однако я считал весьма вероятным, что мавайяны и есть «маопитьяны». К сожалению, трудно было выяснить подробности. Важным средством установления родства племен служит сравнительная лингвистика, и на обратном пути я с помощью миссионеров сопоставил некоторые мавайянские наименования простейших понятий, таких, как «солнце», «рука», «глаз», с аналогичными понятиями из языка мапидианов, записанными Фэрэби. Оказалось, что языки идентичны, отсюда вытекала и идентичность племен. Конечно, очень придирчивый критик найдет основание сомневаться: подобно тому как парукуту ныне говорят на языке ваи-ваи и называют себя ваи-ваи, так и мавайяны могли в свое время поглотить мапидианов или быть поглощенными ими.

 

Столько племен исчезло в этой области — либо вымерло, либо ушло в другие места,— что почти невозможно определить происхождение оставшихся. Можно только с уверенностью утверждать, что мавайяны вобрали в себя остатки других племен, которые постепенно сокращались в числе и утрачивали способность существовать самостоятельно. А теперь и сами мавайяны вымирают: женщин мало, рождаемость низкая, все племя насчитывает тридцать-сорок человек. Мы встретились с последними из мавайянов.

 

Сейчас мавайяны отказались от обычая деформировать головы младенцам; мы не увидели среди детей ни одного со сплющенной головой, а из взрослых только Мачира и Маката прошли в детстве эту процедуру. Может быть, эти двое — единственные ныне живущие «лягушки»? Если так, то мы проникли в истоки одной из самых загадочных легенд Амазонки — легенды об индейцах, живущих под водой; скорее всего она и родилась из неверного толкования слов «индейцы-лягушки».

 

...Хозяева вынесли целые горы банановых листьев, между которыми лежала вкусная желтая банановая паста; мы принялись уписывать ее, выковыривая пальцами.

 

Появились еще листья с толстым, около восьми сантиметров, слоем тестообразной массы сероватого цвета, представляющей собой неразбавленное пиракарри, исходное вещество многих индейских блюд.

 

Затем подали миску с темно-серым сбитым кремом. За кремом последовали напитки различной консистенции и вкуса. Рецепт и тут несложен: пиракарри растирают и, разбавив водой, заставляют бродить еще два-три дня в закрытой посуде. После всего процеживают и получают прозрачную жидкость, обладающую немалой крепостью.

Только я отведал последнего из серии напитков, как мне вручили глиняную миску с пенящейся темно-коричневой жидкостью, густой, но освежающей.

 

— Эту готовят иначе, — объяснил Безил. — Женщины пекут толстые маниоковые лепешки, потом обжигают их дочерна с обеих сторон, после чего кладут в кувшин с водой. А сами споласкивают себе рот, набирают в него меда или сахарного тростника для сладости и пережевывают содержимое кувшина, выплевывая то, что получается, в другую посуду. Затем кипятят, взбалтывают, процеживают, добавляют еще воды и оставляют на пять дней для брожения. Этот напиток надо пить сразу, он быстро портится.

 

Пожалуй, трудно найти еще пример, когда бы из столь простого сырья приготовляли столько различных продуктов.

Если перечисленные напитки очень важны для индейцев как источник витаминов, то их соусы с большим количеством приправ и перца призваны восполнять недостаток мяса и рыбы. После удачной охоты (что бывает очень редко) индейцы наедаются до отвала, до одурения: свежее мясо нужно есть сразу, не то испортится; даже копченое хранится лишь несколько дней. В остальное время питаются преимущественно растительной пищей — маниоковыми лепешками, плодами, густыми напитками.

 

Мы пили, болтали, прохаживались по деревне, опять садились. Поблизости от нас сидел вождь, вырезывая флейту. Когда стемнело, он прошел к двери большого дома и сыграл короткую мелодию.

 

Немедленно из дома вышел Мачира, сопровождаемый другими мужчинами; в одной руке он держал погремушку, в другой — стрелу. Мужчины выстроились в шеренгу. Одна из женщин обошла их с чашей и поднесла каждому.

 

Начинались пляски; мы отошли в сторонку и уселись на колодах. Мачира, бормоча что-то, пошел по кругу, остальные мужчины последовали за ним. Они двигались боком, притопывая правой ногой, так что по всей шеренге пробегала ритмичная волна.

— Йуп! Йуп! — крикнул вдруг Мачира, когда прошли первый круг.

— Йип! Йуп Вуху! — отозвался возбужденный хор. Мужчины повернулись и продолжали пляску в обратном направлении.

Это был танец ревуна. Он длился около получаса и прекратился так же неожиданно, как начался. Снова женщина поднесла мужчинам чашу с напитком.

 

Затем пляска возобновилась, на этот раз с нашим участием. Танец был несложен, но я до того наелся, что еле двигался.

Когда мы, разгоряченные и запыхавшиеся, сделали перерыв, чтобы воздать должное напиткам, было уже совсем темно. Мрак рассеивало лишь пламя в очаге одного из домов; там лежали в гамаках и выглядывали наружу старухи и детишки.

 

Теперь в пляски включились и женщины; место виночерпия занял мужчина. Индианки образовали внутренний круг, и шеренги пошли навстречу друг другу. Громкие высокие голоса исполняли нечто вроде причитания, то сливаясь с голосами мужчин, то вторя им. Потом танцоры выстроились в колонну по трое, мужчины сзади, и начали новую пляску: несколько шагов вправо, покачивание, несколько шагов влево, снова покачивание; одновременно вся колонна медленно продвигалась вперед.

 

У меня были три лампы-вспышки, и мне хотелось снять пляски, но я знал, что при всем своем дружелюбии мавайяны будут сильно встревожены, если я дам вспышку без предупреждения. С величайшей осторожностью я передал танцорам через Безила, Фоньюве и Япумо, чтобы они не пугались.

 

В густой тьме лишь с большим трудом можно было различить очертания двигающихся фигур. Не без волнения нажал я спуск затвора.

Индейцы даже не вздрогнули, словно и не обратили внимания на вспышку. Передо мной возникла живописнейшая сцена; на фоне окружающей черноты вырисовывались крыши из пальмовых листьев и блестящие от пота ярко-красные тела. И ничего похожего на буйные оргии, о которых говорили миссионеры. Но чувствовалось, что все веселятся от души!

***

Утомленные вчерашним празднеством, мои люди никак не могли расстаться с гамаками. Было воскресенье, и я, правда скорее потому, что завтра нам предстояло выступать, объявил день отдыха.

 

Обычно дождливый сезон длится в Амазонии с конца ноября по май, но мы находились в гористом районе, где дожди начинаются раньше. Хотя было всего лишь 9 ноября, в воздухе прокатывались раскаты грома, тучи плыли совсем низко, где-то вдали шумели ливни. Мавайяны спешили закончить посадки.

 

Сильные ливни могли не только помешать нашей работе, но и отрезать нас от остального мира. Достаточно уровню воды в Буна-вау и Ороко"орин подняться на метр-полтора, чтобы страна мавайянов оказалась изолированной, как это и бывает на протяжении многих месяцев в году; а следы ила на листьях свидетельствовали, что низина западнее Грязных холмов затоплялась иногда потоками глубиной до трех метров. Мешкать с возвращением было никак нельзя.

 

Закончив разборку образцов древесины, я пошел в деревню, мирно дремавшую на солнце.

Юхме делал стрелы. Я сел подле него и стал наблюдать; он слыл среди мавайянов самым искусным мастером.

Юхме заранее заготовил несколько цветущих стеблей Gynerium — тонкие прямые цилиндры с мягкой сердцевиной, длиной от четырех с половиной до шести метров; эти злаки росли повсюду вокруг деревни. Верхушки с облачками серебристо-желтых колосков Юхме отсек, стебли высушил и разрезал на части длиной в полтора-два метра. Более тонкие стрелы предназначались для охоты на птиц и боя рыбы, а также для отравленных наконечников, массивные — для крупной дичи.

 

Просовывая концы заготовки в веревочную петлю, Юхме осторожным вращением сплющил и заострил их. После этого он аккуратно обмотал их вощеной нитью. Вставив в сердцевину с одной стороны тонкий конический наконечник из дерева, с другой — ушко, он закрепил их еще несколькими витками нити.

 

Приготовив несколько стрел, Юхме достал из плетеной коробочки перья. Отступая немного от концов черенка, он укрепил на нем попарно маленькие пушистые перья тукана — желтые и красные; это было украшение. Для оперения он использовал маховые перья гарпии и ара, крепко примотав их узорной нитью. В заключение, послюнявив большой и указательный пальцы, Юхме чуть скрутил концы этих перьев, чтобы стрела вращалась в полете и летела прямо в цель.

 

На «сборку» одной стрелы ушло около двадцати минут; если же учесть и время, необходимое для подготовки материала и частей, то в целом это отнимало примерно полдня. Стрелы немного отличались одна от другой деталями отделки. К тому же некоторые жужжали в полете, у других в середину был вложен камешек, как горошина в погремушке. Юхме потратил на стрелы гораздо больше труда, чем это было необходимо, особенно если учесть их хрупкость и краткость существования — ведь обычно стрела ломается после первого же выстрела. И тем не менее мастер предпочитал делать их именно так. Как и все предметы, изготовляемые мавайянами и ваи-ваи.

стрелы представляют собой одновременно произведения искусства.

 

Индейцы любят украшать свои изделия. Кисточки из перьев, бисер и горошинки помещаются всюду, где только можно: на луках и стрелах, корзинках, гребнях, гамаках, ситах и других предметах обихода. Украшают и себя: носы, уши, кисти рук, щиколотки; наряжают обезьян и собак, не жалея сил на изготовление безделушек.

 

Иное, более серьезное назначение имеют рисованные узоры, красные или черные, которыми покрывают любую деревянную поверхность. Часто они носят полуреалистический характер: индейцы изображают ягуаров, ленивцев, обезьян, белок, ящериц, лягушек, скорпионов характерными, легко узнаваемыми силуэтами. Но нередко узоры бывают геометрические, настолько абстрактные, что непосвященный человек не поймет их содержания. И, однако же, почти все они, даже самые замысловатые и условные, имеют свой смысл. Много, маленьких крестиков означают траву саванн, две спирали символизируют муху (точнее, ее глаза), треугольник — рыбий хвост, зигзагом изображается текущая вода, змея (если он утолщен с одного конца), ящерица (с крючками на обоих концах), а также молодом пальмовый лист (тогда он переплетается с другими зигзагами).

 

Фэрэби объяснил возникновение многих абстрактных узоров в искусстве ваи-ваи (современные орнаменты мавайянов почти все идентичны им), показав их связь с изготовлением плетений, узоры которых, в свою очередь, развились из реалистической живописи. Реалистические изображения сменялись абстрактными из-за того, что в плетеных изделиях кривые линии неизбежно переходят в ступенчатый орнамент. Это были первые шаги на пути к упрощению и стилизации.

 

Глядя на Юхме — теперь он плел корзиночку с узором, символизирующим скорпиона, — я подумал, что эта работа для него род умственной деятельности. Он весь ушел в свое дело, подобно шахматисту, и под его пальцами медленно возникал четкий рисунок из трех прямоугольников. Юхме отлично ориентировался во множестве тонких ленточек, торчавших из основы; чувствовалось, что он может создать любой узор, а не просто воспроизводит заученное.

 

Интересно будет проследить дальнейшую эволюцию творчества мавайянов; правда, итог обещает быть грустным. Скорее всего, их художественному ремеслу придет конец, потому что цивилизация и миссионеры подступили вплотную, а встреча с ними часто влечет за собой такое потрясение для мира представлений диких народов, что, во всяком случае на некоторое время, делает жизнерадостных, привлекательных людей мрачными, замкнутыми и недоверчивыми. Проходит не один десяток лет, прежде чем они снова оттаивают и выходят из состояния углубленного самосозерцания, но к тому времени старая культура уже забывается.

 

Трудно сказать, какая часть авангарда цивилизации приносит индейцам больше беды: сборщики балаты или старатели, торговцы или чиновники, ранчеро или миссионеры. Пожалуй, все-таки миссионеры, потому что, даже когда они обращаются со своей паствой как с человеческими существами, а не как с грешниками и нарушителями всех приличий, их конечной целью остается ниспровергнуть все, на чем зиждятся верования и самый образ жизни язычников. В прошлом миссионеры отыскивали предметы, которым поклонялись туземцы, уничтожали их и запрещали все обряды. Нынешние миссионеры действуют преимущественно экономическими методами. Они прививают индейцам новые потребности, превращают свои миссии в биржи труда и пытаются добиваться от паствы раболепия, после чего пускают в ход давление, чтобы создать то «идеальное» общество, которое им не удается организовать в цивилизованном мире. Уровень жизни местного населения (конечно, если измерять его денежными доходами или потреблением привозных товаров) растет, индейцы учатся читать и писать (но читать они могут только то, что дадут миссионеры), напяливают уродливые «пристойные» одежды. Одновременно индейцы расстаются со всеми радостями жизни. Их горизонт сужается, они видят себя ничтожными существами в непонятном им мире, развитие которого не в состоянии направлять. Будущее не сулит им никакой перспективы, они могут лишь образовать угнетенный класс тружеников.

 

Изолированность мавайянов может еще охранить их на какое-то время, но на них неизбежно повлияет судьба соседей — ваи-ваи, а ваи-ваи настолько малочисленны, что сейчас остается вопросом времени (очень короткого, особенно если здесь откроют месторождения полезных ископаемых), когда они будут вытеснены со своей древней земли без какого-либо возмещения, поскольку у индейцев нет никаких легальных прав на землю, и растворятся в пестром населении Британской Гвианы. И даже если они не будут поглощены, их ждет безрадостное существование при миссиях. Исчезнет одно из последних свидетельств того, что в Южной Америке — континенте угрюмых, угнетенных индейцев — некогда обитали жизнерадостные, веселые племена, такие же прекрасные и своеобразные, как жители гор Новой Гвинеи, полные веры в себя и свои творческие способности, счастливые, ведущие мирный гармоничный образ жизни, обладающие высокой моралью,— одним словом, люди, изучение которых помогло бы нам немало узнать о человечестве.

 

Такие мысли обуревали меня, когда я смотрел на старика Юхме и думал, какая судьба ждет его детей и внуков.

...Утром светило яркое, обнадеживающее солнце. Я шел в деревню, опечаленный предстоящим расставанием. Над домами поднимался к чистому небу голубой дымок, кругом цвели Passiflora и вьюнки, лучи позолотили каждый листок сахарного тростника, перца, маниока, калальу. Чистая, гладкая тропа, свежий прохладный воздух... Хорошо!

 

Я чувствовал, что буду вполне удовлетворен, если даже мои открытия исчерпаются тем, что я уже видел. В Гвиане нет «городов золота». Даже в ее необозримых лесах не приходится рассчитывать на сенсационные находки. Неудобство и однообразие длительных переходов вознаграждаются в очень малой степени, а если и обнаруживаешь что-то неожиданное, то это такие вещи, вокруг которых не поднимают шума,— я имею в виду приветливость индейцев, гостеприимство, сердечность, чудесные драгоценности из перьев, замечательные луки и стрелы. Я нашел деревню, населенную горсткой простых и добрых людей, вот и все. И, однако же, в собранных мною скромных предметах и в том, что я узнал от индейцев, заключалась для меня величайшая награда.

 

Вещи уложены, мы готовы выступить в путь; несколько человек уже вышли часом раньше. Но где же вождь, где Кваквэ?

Ответ больно поразил меня: они заболели, заболели также Фоимо и Икаро.

 

В это утро снова разразилась страшная эпидемия, снова загулял призрак, который сидел на моем плече на протяжении всей экспедиции.

У меня было очень мало лекарств, но я дал каждому по сильной дозе сульфатиазола и оставил еще таблетки, объяснив, как их принимать. Из-за нехватки продовольствия мы не могли дольше задерживаться.

 

Я не знал, положено ли здесь пожимать руки на прощание. Сами индейцы стояли неподвижно — может быть, они ждали, что я проявлю инициативу? Я помахал рукой, повернулся и покинул деревню, от души желая, чтобы поскорее пришел конец всем болезням на свете.

 

Сокращенный перевод Л. Жданова

Share this post


Link to post
Share on other sites

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.

Guest
Reply to this topic...

×   Pasted as rich text.   Paste as plain text instead

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.

Loading...
Sign in to follow this  

×
×
  • Create New...