Jump to content
Форум - Замок

Страна Любви


Recommended Posts

  • Replies 574
  • Created
  • Last Reply

Top Posters In This Topic

Top Posters In This Topic

Posted Images

Прощальный двор в Фонтенбло

Опубликованное фото

 

Франциск Первый (1494-1547)

Так как он наслаждался пребыванием в своей «прелестной пустыне», то он и придумал генеральный план дворца. Сохранив только старинный средневековый донжон, он попросил Жиля Ле Бретона создать 2 группы зданий: одну на старинном фундаменте, который ограничивает Овальный внутренний двор, и другую вокруг огромного двора, называемого Нижний Двор (сейчас Прощальный Двор).

 

Главный фасад его, отмеченный высокими павильонами, датируется 16 веком. Именно здесь у ступеней знаменитой двойной лестницы подковы, построенной в 1634 году Жаном Андруэ дю Серсо, Наполеон сказал свое знаменитое прощание со своей гвардией перед тем как отправиться на остров Эльба.

Link to post
Share on other sites

Самая красивая в мире страна –

Земля, где я родился.

Весной в саду много роз и едва

Лёгкий ветер с моря мне приснился.

 

Воздух наполнен разными запахами

Под колокольнями церкви

Стережёт петух солнце

Приветствие он выдаст своим языком наглухо и

Волнение ночи померкнет,

Иностранец проснётся

 

Когда здесь поселяется любовь

Счастье выдаёт романтичную возможность –

Вновь звучание этой песни, не стареющей как кровь

Чувствовать, забывая суету и осторожность.

 

Так трепетно ощущать шум живой воды, запах цветов

В ней едино слилось всё в одну колыбель

Франция – земля моя, о пение колоколов

Под будоражащий вокруг смешной шорох деревьев

 

Они близки к смерти с приближением августа

На небе звёзды спокойнее улыбаясь к утру

И так на свете жить поверьте радостно

Ах! Я люблю слышать свою страну!

 

автор неизвестен

Link to post
Share on other sites

Лилии Фонтенбло -- символ классической монархии

Становление Фонтенбло происходило в течение долгого периода, в точности совпадающего с «удлиненным во времени» становлением классической монархии во Франции, определяемое некоторыми тенденциозными французскими историками с 1459 по 1780 годы, но нам близка иная точка зрения, более независимая и объективная, наиболее ярко выраженное Франсуа Фюре: во Франции не бывает невинных исторических теорий, и тот, кто оценивает исторический процесс немедленно обязан оценить его с политической точки зрения, будь то Меровинги или Революция 1789*-*1794 гг: «Как только она (точка зрения автора) выражена, этим уже все сказано – автор роялист, либерал или якобинец. Только при наличии такого пароля его история получает свидетельство о законнорожденности… Если всякая история предполагает некий выбор, некое заведомое предпочтение, из этого отнюдь не следует необходимость вынесения какого-то определенного мнения о предмете исследования. Подобное положение возникает лишь в том случае, когда затронута конкретная политическая или религиозная самоидентификация читателя или критика, начавшая оформляться в далеком прошлом.

Прошлое может или изменить эту самоидентификацию или, наоборот, сохранить или даже усилить ее в зависимости от актуальности самого предмета исследования. Хлодвиг и нашествия франков были животрепещущей темой в XVII в., потому что история искала тогда в этих событиях ключ к структуре общества своего времени… Начиная с 1789 г. навязчивая идея собственного происхождения, на основе которой буквально соткана вся наша национальная история, переместилась в революционный разлом. Так же, как великие нашествия стали… версией происхождения Франции, так и 1789 г. явился новой датой рождения, нулевым годом мира, основанного на равенстве». В результате произошла «замена одной даты рождения на другую, то есть введение новой точки отсчета для самоидентификации нации». И мнение этого замечательного историка имеет непосредственное отношение к Фонтенбло, поскольку он связан именно с этой нулевой точкой отсчета, со всеми самыми важными точками истории страны, он – символ незыблемости миропорядка, символ государственного устройства Франции.

Таким образом, представляется неудивительным, что резиденция французских королей стала для всей Европы символом государства. Когда говорили о Франции и ее политике, обычно употребляли выражение «Фонтенбло», подобно российскому «Кремль».

Итак, монархия проходила свой путь развития, а вместе с ней менялся и облик замка, воспринимавшего новые веяния эпох -- от Валуа до Бурбонов. Прежде всего, как и сам Фонтенбло, институт французской монархии носил характер чисто сакральный. Чудесные явления, которые большинству наших современников, возможно, покажутся легендами, происходили на самом деле: мистической являлась и сама церемония коронации, и то обстоятельство, что после нее короли обретали способность исцелять своих подданных от любых болезней одним только прикосновением или же после окропления их водой. При этом подобное врачевание было тесно связано с религиозными обрядами, предварительным ритуалом причащения в часовне замка, и большинство исследователей склонны оценивать это явление как аналогичное Евхаристии и причащению вином и хлебом. То, что нам кажется невероятным, для средневекового сознания было явлением обычным, и это всегда следует помнить, особенно когда разговор заходит о Фонтенбло.

Все ритуальные действия монарха проходили при непосредственном участии представителей аристократии, сотоварищей, занимающих самые высокие ранги. Именно в Фонтенбло родился незыблемый постулат классической монархии, составленный из трех компонентов (число «три» всегда было для Франции сакральным): «Единый закон, единая вера, единый король». И облик королевского замка в полной мере отражал все эти понятия.

Мистическая сущность монархии органично вписывается в общую систему прочих французских символов, и Возрождение, с которым совпало время правления Франциска I объясняет их лучше, чем в какую-либо другую эпоху. В очередной раз подтвердились такие основополагающие для Франции высказывания, которые последующие исторические события подтвердили лишний раз: «Король, корона и справедливость не умирают никогда» и «Правосудие не прерывается». У короля существовало две сущности, из которых одна -- земная, человеческая, смертная, а вторая -- духовная, воплощающая в себе идеал монархического института. Вместе с этим и для всей страны сделались естественными понятия, подразумеваемые в данных высказываниях: справедливость, сакральность и суверенное верховенство.

Когда в Фонтенбло скончался Франциск I, его бессмертная духовная сущность была символически изображена в виде манекена, созданного Франсуа Клуэ -- в полный человеческий рост, облаченной в красные одеяния куклу. Эта кукла, в точности похожая на усопшего монарха, находилась во главе траурного кортежа, на самом почетном месте. Сопровождающие процессию придворные были одеты в также в красные облачения (черный цвет, традиционный для современных шествий подобного рода отсутствовал совершенно), что подчеркивало неуместность и отсутствие скорби. Одновременно красные одежды являлись символом неумирающего правосудия и вечности королевского духовного тела в отличие от физического. Что же касается биологического родства, преемственности, передающейся от отца к сыну, то сан короля никогда не был теоретическим, обезличенным; абсолютно утверждалась мистика крови.

В понятия триединства и мистики крови включалась и преемственность трех основных династических линий французских королей -- Меровингов, Каролингов и Капетингов. Этот монархический идеал в полной мере обосновывался и был связан с существованием королевского двора в Фонтенбло. Он мыслился как единая семья, огромная «фамилия», правда, немного расширенная, что естественно, когда речь заходит о дворе в Фонтенбло, однако у него соблюдалась семейная структура, во главе которой стоял патриарх -- король. В эту же структуру входили люди, занимающие верхние этажи власти --«дворянство шпаги», придворные, писатели, прелаты.

Передача власти также была впервые узаконена и осуществлялась в королевской резиденции Фонтенбло, в момент смерти государя. Междуцарствие во Франции с тех пор всегда являлось временным и сводилось, как максимум, к нескольким неделям с момента кончины очередного правителя. И это тоже было символично, поскольку новый государь возрождался как феникс из пепла или как солнце, которое никогда не может перестать светить и которое, если облака и заслоняют, то на очень короткое время; погасить же его никто и никогда не в силах. Сакральность во Франции таким образом была явлением очень органичным или, как часто принято говорить, народным, и король воспринимался как посланник Всевышнего.

Фонтенбло, воплощенный в камне символ королевской власти, строился в течение многих веков, начиная со времен Средневековья. Каждый король Франции считал своим долгом внести вклад в обустройство замка, а потому Фонтенбло неоднократно обогащался корпусами и пристройками, которые, впрочем, безо всякого определенного плана пристраивались к дворцу, и облик резиденции королевского двора постоянно изменялся. В результате возникло ни с чем не сравнимый, непрерывно изменяющийся во времени шедевр архитектуры, соответствующий тому, как изменялся сам характер монархического строя страны и можно сказать, что в этом смысле Фонтенбло в высшей степени оправдал себя как эталон незыблемой власти.

.......................................................

Link to post
Share on other sites

Итак, художественные стили сменяли друг друга, взаимообогащались, однако наиболее весомый вклад в создание неповторимого облика замка внесла эпоха французского Ренессанса. Во Франции принято считать, что наиболее ярким представителем Возрождения в это время стал король Франциск I. Этот правитель происходил из младшей ветви Валуа, и никогда бы ему не смог занять трон законно, если бы короли Людовик XII и Карл VIII имели наследников по мужской линии. Он воспитывался в семье, высоко ценящей образованность, культуру и, конечно, увлечение спортом. Допускались и шалости разного рода, и Франциск проявил себя во всех этих ипостасях в полной мере. Он никогда не мечтал о троне, был только возможным претендентом: его мать Луиза Савойская относилась к ветви, только примыкавшей к родословному древу Людовика XI, сын которого -- Людовик XII к тому же недолюбливал своего племянника Франциска. И все же история распорядилась по-другому, и «отцом народа» стал именно он.

Современники описывали Франциска как не слишком привлекательного на первый взгляд мужчину ростом в шесть футов, длинноносого, с худыми длинными ногами, однако все эти недостатки полностью искупались благодаря его подвижности, живому любознательному уму, природной щедрости и открытости. Он был одновременно и наивным, и способным на обман, предпочитал сначала говорить, а потом уже задумываться о смысле сказанного. Его интерес буквально ко всему неизведанному и новому был неисчерпаем. По натуре поэт, он изучал все новинки, отдавая предпочтение авторам прошлого. Книги читались ему постоянно и прежде всего -- во время еды. Утром он разбирал дела, а оставшуюся часть дня предпочитал проводить на свежем воздухе, в основном отдаваясь охоте в лесах Фонтенбло, возвращаясь в замок вечером, чтобы отдать должное танцам и развлечениям. Король был отличным наездником, посредственным главнокомандующим и замечательным воином, при этом совершенно чуждым жестокости.

Франциск I женился на сестре Карла V Элеоноре Португальской, что вовсе не мешало ему вести практически семейный образ жизни с герцогиней д’Этамп, которая безропотно терпела все похождения любовника, поскольку они официально одобрялись двором и, кроме того, этого требовала сама престижность королевского титула. О соблюдении королевского имиджа неустанно заботилась по правилам, достойным современного «медиа-бизнеса», целая пропагандистская армия, представителями которых Франциск окружал себя неустанно, и те без устали использовали все доступные им информационные средства -- печатную и устную пропаганду, скульптуру, рисунки и живопись, процветавшие в Фонтенбло. «Красивый, добрый и справедливый», -- в этих словах учителя монарха, Франсуа Демулена, своего рода неоплатоновском треугольнике, заключался королевский имидж.

Настоящая же любовь царила между королем, матерью, боготворившей его, и сестрой Маргаритой Наваррской. Эти женщины, властные, способные править страной по-мужски жестко, приходили на помощь монарху, когда государство лишалось правителя, как это было в тяжелый для Франциска период после поражения при Павии и его пребывания в мадридской тюрьме. Он провел в чужой стране более года и был освобожден Карлом V, будучи вынужденным принять унизительное соглашение -- так называемый «Дамский мир» (1529). Посредница при заключении условий «Дамского мира», Луиза Савойская воспринимала Франциска как своего «прекрасного принца», неотразимого божественного избранника, избранного Всевышним как воплощение земной красоты, обаятельного, как требовалось для идеального дворянина.

Настоящий защитник династии, просвещенный гуманист Франциск I, подобно своему отцу выбрал своим мистическим символом саламандру как образ единства и постоянства. Как известно, саламандра является легендарным существом, противостоящим злобным монстрам и поддерживающим очистительный огонь. Король объединил защищенную в доспехи саламандру с вооруженными лилиями Франции, стремясь таким образом доказать свое непосредственное родство с Хлодвигом Меровингом. Он страстно обожал Италию, хотя бы и обагренную кровью: роскошная живопись, скульптура и литература итальянского Возрождения покорили его на всю жизнь.

Итальянские амбиции сопровождали французского короля непрерывно и в разных формах: активном приглашении выдающихся итальянских мастеров, работавших в королевской резиденции Фонтенбло, неудачных итальянских походах, наконец, проявились они и в том, что Франциск женил своего младшего сына-подростка, 12-летнего Генриха на флорентийской принцессе, 15-летней Екатерине Медичи. Никто даже представить не мог, что пройдет всего 15 лет, и Генрих станет королем благодаря неожиданной смерти своего старшего брата. Он войдет в историю под именем Генриха II. Его брак способствовал сближению Фонтенбло и Ватикана. В переговорах с папским двором король Франции неоднократно выражал желание взять под свой контроль Миланскую область, но напрасно. Он только выяснил мнение Папы: Франция не сможет существовать без Ватикана.

Любопытно, что даже итальянские войны, к которым вскоре приступил Франциск I и которые так бесславно для него закончились, свидетельствовали исключительно о его безграничной любви к Италии, граничащим с каким-то безумным «итальянским» упрямством, тем более, что границы Франции никак не расширялись к югу -- только на север и восток. Однако при этом следует учитывать настроения и тенденции того времени, когда человек с культурными амбициями и желающий считаться гуманистом, просто обязан был быть флорентийцем, миланцем, одним словом, римлянином.

Быстро пополнялась библиотека Фонтенбло. Специально для короля Франции французские послы в Риме за огромные деньги заказывали копии с греческих рукописей. Сюда же доставлялись библиотеки из замков Луары, например, библиотека Блуа, конфискованная Франциском у коннетабля Бурбона. Франциск по натуре был меценатом; он старался окружать себя талантливыми людьми, оказывал покровительство художникам, писателям. Благодаря ему, выпускались произведения на греческом, древнееврейском и латинском языках. Если обратиться к работам Мишеля Монтеня, то можно убедиться: его книги пестрят цитатами на древних языках, и это также являлось результатом королевского вмешательства. Главным событием 1530*-*1540- годов стало открытие Королевского коллежа (College de France). Эта независимая ассоциация ученых была создана в пику Сорбонне, и грамотные слушатели могли найти здесь настоящее созвездие разнообразных кафедр и дисциплин. Древние языки, математика и космография преподавались в творческой манере, и таким образом демонстрировалась воля государя, желавшего вывести образование из-под церковного контроля, чем отличалась Сорбонна.

Таким образом, что касается приверженности ко всему итальянскому, то эта тенденция побеждала прежде всего не на войне, а в искусстве и архитектуре, и в этой области вклад Франциска I представляется неоценимым. Приблизительно с 1528 года в Фонтенбло развернулось широкомасштабное строительство, и эта королевская резиденция очень скоро превратилась в центр европейской культуры. Его по праву называли «новым Римом». В Фонтенбло работали виднейшие итальянские мастера -- Россо и Приматиччо, благодаря которым в искусстве Франции привился маньеристский стиль. Король терпеливо собирал коллекцию Фонтенбло, в то время поражающей воображение своими масштабами. Так, коллекции картин включали гениальные произведения Леонардо да Винчи, Микеланджело, Понтормо, Тициана и Бронзино. Кроме Леонардо да Винчи, Франциск пригласил во Францию Андреа дель Сарто, для французского короля выполнял заказы по оформлению Фонтенбло Рафаэль, специально для этого написавший несколько картин. По заданию Франциска художники, дипломаты и политики, среди которых Гийом дю Белле и Аретино, да и сам Приматиччо активно скупали шедевры, которые затем вывозили из-за Альп. Надменный итальянский гений Челлини много работал над украшением Фонтенбло, но до настоящего времени, к сожалению, сохранились только золотая солонка и скульптура Нимфы Фонтенбло.

Для Фонтенбло придворным художником Жаном Клуэ был написан портрет короля, отличающийся предельной точностью, почти документальностью в изображении. Клуэ нисколько не желает льстить государю, и в этом изумительном портрете можно отметить и живой ум Франциска, и храбрость, и сластолюбие; в известной степени коварство и тщеславие. На портрете король предстает властным правителем и искусным политиком, человеком с тонким художественным вкусом и меценатом, чуждым скупости и больше всего ценящим роскошь и великолепие, свойственные, как ему самому, так и его излюбленной резиденции -- Фонтенбло.

Дворец, утопающий в садах, парках и лесах, во времена Франциска I представлял собой ни с чем не сравнимое жилище, достойное истинного короля. Можно с полным правом утверждать, что искусство Франции без Фонтенбло просто немыслимо, и этот замок со своим замкнутым миром, превратился в центр искусств, политическим и культурным центром эпохи.

На территории главного двора (Cour d’Ноneur), раскинувшегося перед замком, находился чудесный источник, а уже от него расходились разнообразные корпуса, павильоны и службы, составлявшие ансамбль дворца. С левой стороны располагался храм во имя Святой Троицы, а напротив нее -- старая башня, или Большая Башня, сохранившаяся еще со времен Меровингов. К парадному входу во дворец вела широкая аллея, по обе стороны которой находились по два зеленых партера. Кроме того, в XVI столетии по приказу Франциска I Большой Нижний Двор украшала огромная скульптура лошади, которую по заданию короля в 1540 году вывез из Италии Приматиччо.

По одной из версий, скульптура представляла собой гипсовый слепок с конной статуи императора Марка Аврелия. Потом Екатерина Медичи в 1560 году решила сделать из этой лошади памятник своему покойному супругу Генриху II. С этой просьбой она обратилась к Микеланджело, а тот порекомендовал как исполнителя заказа замечательного итальянского скульптора Даниэле да Вольтерра. Екатерина Медичи оценила работу мастера в 6 тысяч золотых экю, и тот изготовил каменную модель будущей статуи, известной нашим современникам только по гравюре. Однако, когда часть памятника решили отлить в бронзе, оказалось, что лошадь получилась просто невероятно огромной, гораздо больше, нежели памятник Марку Аврелию. Конечно, в Италии это стало настоящей сенсацией, но при этом сделалось понятно, что на этой гигантской лошади никогда не будет всадника. В Фонтенбло был доставлен только гипсовый слепок статуи да Вольтерра, который и установили на Нижнем Дворе, который с тех пор стал носить новое название -- двор Белой Лошади. Через 20 лет гипсовый слепок пришел в негодность, а новый, заказанный в Риме, простоял совсем недолго, и в XVII веке пришлось от этой идеи отказаться, а название двора так и осталось. Двор был огромным, а потому именно здесь постоянно устраивались празднества и рыцарские турниры.

Уже во времена Франциска I западный фасад дворца включал пять трехэтажных корпусов. Между ними располагались корпуса пониже, отступавшие в глубину замка и объединенные общей крышей. Когда-то на первом этаже находилась низкая галерея с аркадой, но потом она была заложена. Со времен Средневековья до нашего времени сохранились люкарны и высокие гребешки крыш дворца, дымовые трубы, украшенные резьбой, не более двух-трех высоких окон на каждом павильоне, пилястры на стенах, фронтоны, либо треугольные, либо скругленные, которые так красиво смотрятся в качестве обрамления чердачных окон.

Центральная часть фасада мгновенно узнается, благодаря самой высокой крыше и самой красивой лестнице замка, что ведет непосредственно на второй этаж. Представляющая собой две пересекающиеся подковы с мощной каменной балюстрадой, она неподражаема и нарядна, а свое название -- Подковообразная лестница -- сохранила также со времен Средневековья. Эта широкая лестница, построенная Ж. Дюсерсо, с пологими ступенями и мягко скругленными маршами, не имеет себе равных в архитектуре: когда-то про ней поднимались самые знатные всадники.

Справа от Подковообразной лестницы располагался сводчатый переход, непосредственно приводящий во Внутренний двор Источника, пересеченный длинным зданием, примыкавшим торцом к корпусам во Дворе Белой Лошади. В результате два ансамбля -- Двора Белой Лошади и Овального двора оказывались объединенными в одно целое. Во времена Франциска I по этой галерее переходили из одной части замка в другую, и до наших дней она называется галереей Франциска I. Эта изящная галерея без архитектурных излишеств явилась творением Жиля Лебретона, и именно с нее началась перестройка замка Франциском I. Впоследствии, когда ее реставрировали -- при разных правителях и после пожара в XVIII столетии, то настолько тактично обращались с этой галереей, что и она дошла до нашего времени практически без изменений, являя неповторимость ренессансного облика.

Галерея Франциска I -- уникальный памятник французского Возрождения, один из самых значительных в мировой культуре. При этом короле впервые в истории французского искусства появилось архитектурное строение, украшенное монументальными росписями светского характера.

Стены этой галереи были разделены на два яруса, при этом нижний был обшит деревянными панелями с изображением герба Франции и королевской монограммы, а верхний декорирован скульптурными рельефами и фресками. Высокие светлые окна, встроенные в стены, образовывали неглубокие ниши, и через них потоками лился солнечный свет, озаряя живопись и прекрасно рифмуясь с золотой поверхностью дубовых паркетов. Солнечным золотом отливал и потолок из орехового дерева с искусным резным орнаментом, очень органично сливавшийся с природной текстурой материала.

Фрески -- практически все -- посвящались военным победам Франциска I и прочим его успехам, как мецената, покровителя наук и искусств, прославлению его мужества и благочестия. И все без исключения фрески сопровождались королевской эмблемой, повторенной бесконечное число раз -- Золотой Саламандрой в огне -- символ неумирающего правосудия, неизменно сопровождаемый девизом Франциска I -- “Питаю и уничтожаю”.

Четырнадцать фресок этой галереи, о которых написал один из своих катренов Нострадамус, представляют собой тонкую и тщательно продуманную композицию с тайным смыслом, о котором современные исследователи могут только строить догадки, и ни один дешивровщик символов пока не смог убедительно объяснить замысловатые живописные аллегории, но, как уже говорилось, мистика и Фонтенбло связаны неразрывно.

А пока современные гиды объясняют, что рассматривать фрески галереи, расписанной Россо, следует, проходя строго зигзагообразным маршрутом, слева направо. Они объясняют условные названия картин и такое же очень условное их восприятие: «Единение государства» и «Изгнание невежества» (прославление политических успехов Франциска I), «Битва лапифов с кентаврами» (победа мудрости над варварской природой человека), «Воспитание Ахилла» и «Венера наказывает Амура» (идеалы добропорядочности). Во всяком случае, до этого времени живопись Франции еще не вдохновлялась идеями, почерпнутыми в античной классике, а теперь подобное новшество явилось признаком того, что в обществе зарождается новое мироощущение, в котором главное место станут занимать гуманисты, ратующие за свободу и просвещение.

Известно, что Россо был не только исключительно талантливым художником, но и широко образованным человеком, разбирающимся в музыке и философии, а также классической литературе, что и дало ему возможность наполнить свою живопись невероятным количеством аллегорических образов. Россо Фиорентино начал работать над фресками в Фонтенбло в 37 лет, а его творческая жизнь на родине, в Италии, началась очень рано. Он учился у выдающихся мастеров итальянского возрождения, работал вместе с Понтормо и Андреа дель Сарто, был рекомендован Франциску I великим Микеланджело, но, как ни странно, в шеренге художников Возрождения он занимает очень скромное место. Всю свою жизнь он воспевал необычную индивидуальность, и понять его до конца не сумели ни в Риме, ни во Флоренции. В Италии он так и остался основоположником тосканского маньеризма, насквозь пронизанного трагическим и надрывным мироощущением. Оценен по достоинству художник был только во Франции. Но, надо сказать, что здесь и само искусство Россо получило новую окраску, и к тому же создавалось впечатление, что именно благодаря французской почве талант художника заблистал новыми гранями. Он сроднился целиком и полностью с французской культурой, стал ее органичной частью, начал все чаще обращаться к светским сюжетам.

Благодаря необычным рамам, в которые заключал свои живописные панно художник и сочетанию с барельефами, композиции кажутся скульптурными изображениями. При изготовлении обрамлений для фресок Рыжий мэтр использовал стук -- обожженный гипс, в который добавлял квасцы, клей и мраморную пудру. Фигуры, входившие в состав композиций, вылепливались прямо на месте, после чего поверхность полировали до зеркального блеска. Все эти обрамления отличаются поразительным разнообразием. Ни одно из них не похоже на другое, и каждый раз, с новыми фигурами, сочетаниями и взаиморасположением образов и орнамента они создают ни с чем не сравнимый изумительный аккомпанемент к живописи. Скульптурные мотивы то служат фоном, то дополняют или объясняют живописные аллегории. Иногда кажется, что обрамления обречены на второстепенную роль, но вдруг их музыка так смело и мощно врывается в общий ансамбль фресок, что понимаешь, насколько высокая смысловая нагрузка заключена в них.

И все же современный зритель может видеть только внешнюю, видимую, сторону произведений Россо. Так, он восхищается стройными фигурами, утонченными профилями и гибкими телами юноши и девушки, ставших обрамлением фрески «Венера наказывает Амура», и воспринимает как гармоничное сочетание физической и духовной красоты. А при взгляде на фреску «Воспитание Ахилла» и на ее обрамление -- мощных атлетов с рельефными мускулами, видят только грубую физическую силу, представленную в сложнейших разворотах. Что же касается «Изгнания невежества», то здесь показаны сатиры, козлиные головы и различные животные, которые воспринимаются современным человеком как воплощение отрицательных или порочащих человеческих качеств. При взгляде же на фигуры людей, выполненные в технике сильной лепки, наполненные плодами корзины, тяжелые гирлянды фруктов и резвящихся путти чувствуется только радость бытия, с которым всегда связывается мировоззрение ренессансного человека.

Так оформлена галерея Франциска I -- при контрасте живописных и скульптурных работ. При этом краски живописи удивительно разнообразны и по-разному звучат: то предельно напряженно, то нежно и изысканно, и каждый сюжет обладает определенным, свойственным только ему и неповторимым колористическим строем. Линии рисунков так же неожиданны: порой тонкие, и вдруг внезапно сильно передающие очертания линии фигур и объемы, стремительные движения, сложнейшие ракурсы, в которых даны персонажи. Кисть Россо поистине виртуозна, линия рисунка тонка и извилиста в изображении то завитка волос, то текстуры витого шнура в женской прическе, что придает живописи мастера непередаваемое очарование и изящество.

Иногда кажется, что композиции, созданные Россо, буквально переполнены фигурами, полными жизненности и энергии. Они запечатлены в замысловатых позах и сложных разворотах, а удлиненные пропорции, хрупкость и тонкость заставляют вспомнить о готических традициях в изображении человека. Причем, эта хрупкость и поразительная одухотворенность далека от бесплотности; мало того, благодаря ей усиливается иллюзия пространства, уходящего в глубину, а ослепительно-белые рельефы статуй обрамления кажутся способными в любое мгновение отделиться от стены.

В центре главной стены галереи находится фреска «Даная», представляющая красавицу с античным профилем и золотыми волосами, в задумчивости раскинувшуюся на подушках. Вся фреска кажется залитой солнечным золотым светом, пронизывающим и саму фигуру героини, и гармонично выделяющим золотистый колорит рамы. Эта фреска создана другим итальянским мастером -- Ф. Приматиччо. Когда-то на этом месте была фреска Россо под названием «Нимфа Фонтенбло». До настоящего времени она не сохранилась и представление о ней можно составить только по гравюре XVI столетия. Россо изображал Венеру, расположившуюся на отдых рядом с источником (прозрачный намек на чудесный источник Фонтенбло, начало начал, которое видится художнику в любви прежде всего). Аккомпанементом к «Нимфе Фонтенбло» служили утонченно-острые скульптуры кариатид, переходящие в консоли и сохранившиеся и по сей день. Тонкие руки сросшихся воедино троих прелестных девушек вскинуты вверх и незаметно трансформируются в витые ручки корзин, наполненных спелыми плодами -- аллегориями счастья и наслаждения в чисто французском духе мировосприятия.

В торцовых стенах галереи можно видеть еще две картины Россо -- «Венера и Амур» и «Вакх и Венера», представляя гедонистическое стремление французской аристократии к изяществу и роскоши, элитарности и богемному образу жизни. Благодаря прекрасному оформлению, созданному Россо, проходная галерея Франциска I сделалась парадным помещением королевской резиденции.

Конечно, Россо трудился над оформлением галереи не один, ему помогал огромный штат помощников -- и столяров-краснодеревщиков, и лепщиков, и рисовальщиков, и резчиков, и граверов. А у самого Россо, помимо росписей королевской галереи, было еще множество обязанностей. По его рисункам создавалась посуда для короля, солонки, вазы, кувшины, маскарадные костюмы для праздников и торжественных шествий, даже попоны для лошадей. Мастер работал в Фонтенбло, не зная усталости; несколько помещений он оформил в одиночку, прочие -- например, павильон Помоны, Нижнюю галерею и Павильон Балдахинов -- совместно с Приматиччо.

Франциск I очень высоко ценил Россо. Ученик Россо Вазари вспоминал, что благосклонность французского короля к мастеру не имела пределов: он назначил ему огромное по тем временам содержание -- 400 скудо и подарил особняк в Париже. Как пишет Вазари, «…он был назначен главным начальником всех строений и всех живописных и других работ; …он (Россо) большую часть времени проводил в Фонтенбло, где у него были свои покои и где он жил по-барски». К концу жизни Россо стал по воле короля Франциска каноником церкви Сент-Шапель в Париже. Мастер прожил во Франции девять лет, до самой смерти и, как вспоминал Вазари «В этой стране слава, которая выпала на долю Россо, способна была утолить жажду самого непомерного тщеславия».

Галерея, созданная Россо Фиорентино в Фонтенбло, признается не имеющей мировых аналогов, поскольку итальянский мастер придумал совершенно новый стиль, стиль галереи стал именоваться «французской манерой». Под этим термином искусствоведы подразумевают декоративную отделку, в которой применяется сочетание живописи, скульптуры и стукового обрамления.

Галерея Франциска I вела как соединительный коридор в один из корпусов, расположенных на Овальном дворе. В Средневековье этот двор являлся замкнутым пространством, которое создавали фасады хозяйственных построек, в которых буквально задыхался, зажатый со всех сторон главный корпус. Сейчас на этом месте находятся входные решетчатые ворота, а современный посетитель не может непосредственно пройти в этот двор, и ему остается полюбоваться им из окон дворца. Нынешний облик придал Овальному двору архитектор Лебретон. Именно он освободил двор от большинства строений или же, сохраняя старые постройки, объединил их фасады, возвел на старых фундаментах новые здания и придал овальную форму двору.

Главная примечательность Овального двора -- павильон св. Луи, по сути старый донжон. Это здание отличает мощный цоколь, стройный силуэт, античные пилястры, треугольный фронтон. Этажи, как и в Средневековье, отмечены только окнами и карнизами. Золотые ворота, являющиеся укрепленным входом в замок, Лебретон разместил в юго-западной части Овального двора. Даже нашим современникам они кажутся такими же неприступными, как и тем, кто смотрел на них в XVI столетии.

Золотые ворота -- это павильон, выполненный из нарядного белого камня и красного кирпича. Слегка вытянутый вверх, как будто он устремляется в небо, увенчанный островерхими крышами и целым лесом дымоходов, он усиливает изящество, присущее всему ансамблю королевской резиденции. В средней части павильона, фасад которого четко разделяется на три части, находятся ворота под арочным сводом. Эти ворота, напоминающие античный храм благодаря пилястрам, несущим треугольный фронтон, всегда называли «фасадом короны». Между этими пилястрами, как в нише, помещен бюст Франциска I, облаченного в доспехи. К сожалению, портрет, с которого делался бюст исчез бесследно во время беспорядков 1789*-*1794 гг.

Еще одна ценная реликвия времен Франциска I -- это часы, установленные на одном из зданий Овального двора и украшенные семью скульптурами -- аллегориями семи планет. И сегодня можно услышать, как Вулкан молотом отбивает каждый час.

В целом во время правления Франциска I средневековый замок Фонтенбло стал дворцом с новым обликом, в котором гармонично сочетались весь ансамбль и его отдельные части, средневековые традиции и стройность античных ордеров, что соответствовало настроениям эпохи, и каждому было ясно, что основное предназначение излюбленной королевской резиденции Фонтенбло -- служить для пышных празднеств двора и торжественных приемов, будней, которые не исключали изобилия удовольствий буквально на все вкусы, и придворные делали все возможное, чтобы помимо уже известных удовольствий, изобретать новые.

А Франциску I все еще казалось, что его резиденция может иметь более величественный вид: ведь, как известно, совершенству нет предела, и он обратился к мантуанскому герцогу Гонзага с просьбой прислать в помощь Россо и его соотечественнику П. Тибальди талантливых живописцев и скульпторов. Наконец, к этим мастерам в 1533 году присоединился архитектор, скульптор и живописец Ф. Приматиччо, который работал вместе с Джулио Романо, украшая фресками палаццо дель Тэ. Как и у большинства его соотечественников, судьба этого итальянского мастера решительным образом после работы в Фонтенбло. Пораженные красотой этого места, они обретали во Франции новую родину. Так и Приматиччо остался с тех пор во Франции на сорок лет.

.........................................

Link to post
Share on other sites

Едва Приматиччо появился в Фонтенбло, как у него, подобно Россо, появилось множество обязанностей. Его дар расцвел в этом удивительном месте, и прославился он прежде всего как несравненный декоратор при отделке парадных залов. Приматиччо продумывал сценарии придворных празднеств, оформлял их; делал эскизы мебели, ювелирных изделий. По поручению Франциска I в 1540 году Приматиччо отправился в Рим с целью приобретения коллекции античных скульптур. Вазари пишет об этой миссии Приматиччо: «Он накупил сто двадцать пять штук всяких бюстов, торсов и фигур». Большинство из этих произведений были вскоре отлиты мастером в бронзе. Некоторые из этих слепков, ранее украшавших Фонтенбло, в настоящее время находятся в музеях Рима и Ватикана, в частности, такие шедевры, как «Нил» и «Ариадна», а другие пополнили коллекцию Лувра («Тибр», «Лаокоон», «Венера»). Бенвенуто Челлини вспоминал в своих мемуарах вспоминал, с каким торжеством были встречены бронзовые отливки Приматиччо, которые сразу же после их доставки в Фонтенбло, были выставлены на цоколе Галереи Близнецов – королевской галереи. Франциск был необыкновенно доволен, поскольку его дворец, по словам Челлини, стал воплощением нового Рима: «Это была на едином порыве воодушевления возникшая, остроумная, несколько безрассудная, необыкновенная ночная феерия. Зрелище всем представлялось волшебным, это была самая настоящая сказка, мир чудесного. Цоколь с бронзой освещался и свечами в канделябрах, и множеством факелов».

Скульптуры, созданные Приматиччо, украсили сады, в которых утопал замок, ниши, окружавшие Чудесный Источник. По свидетельствам современников, придворные были в полном восторге при виде этого необыкновенного зрелища, и с этого времени при дворе стало привычным обсуждение рассматриваемых коллекций, оценивать их с разных точек зрения.

Чтобы пополнить коллекцию Фонтенбло (а, как оказалось, пополнять ее можно было бесконечно), Приматиччо ездил в Италию еще два раза – первый раз – при жизни Франциска I, в другой раз – уже по поручению Генриха II. Из первой поездки мастеру пришлось срочно вернуться: Франциск сообщил ему, что скончался Россо и, по свидетельству Вазари, «…осталась незаконченной длинная галерея, начатая по его проекту и в значительной своей части им уже отделанная лепниной и живописью».

В 1541 году Приматиччо получил новое назначение организатора и руководителя всех строительных работ в Фонтенбло, а вместе с тем стал аббатом прихода святого Мартина. Мастер завершил работы, которые начал еще совместно с Россо: в королевских апартаментах и павильоне Помоны, в покоях королевы и герцогини д’Этан, любовницы Франциска I. К сожалению, большинство фресок работы Приматиччо, не сохранились до сегодняшнего времени; остались только гравюры, по которым работал художник, и каждый раз при взгляде на эти произведения, поражает филигранность и необычайная изысканность живописной манеры Приматиччо. Достаточно хотя бы взглянуть на декор зала, расположенного над Большим Винтом – винтовой лестницей, его лепнину и фрески. Когда-то в этом зале жила герцогиня д’Этан. Здесь в натуральную величину мастер изобразил бюсты и маски, лиственные и фруктовые гирлянды. Длинноногие стройные девушки кажутся необыкновенно жизненными в своем бесконечном упоительном танце. При этом каждая из этих фигур легко поддерживает свою ношу. Таковы грациозные кариатиды Приматиччо. Недаром король любил говорить, что «двор без женщин – все равно, что год без весны, а весна без роз»; потому и покои герцогини, о которой придворные говорили: она «самая красивая среди умных и самая умная среди красивых», наполнены этой вечной весной и радостью жизни. Не менее искусно выполнены и фрески, изображающие Франциска I и Александра Македонского. Своему любимому Фонтенбло король отдал девятнадцать лет жизни; здесь же он и встретил смерть 3 августа 1546 года, а его дело продолжил сын, новый король – Генрих II. «Король умер, да здравствует король!»

Link to post
Share on other sites

Королевский двор в эпоху Ренессанса

С XV столетия в жизни французских государей происходили значительные изменения. Он стал воплощением жизнерадостности и грациозности, что в полной мере соответствовало духу эпохи Ренессанса. Главное отличие от предыдущих королевских дворов состояло прежде всего в заметной феминизации дворца. Как королева, так и сам государь непрерывно находились в окружении очаровательного эскадрона фрейлин, молодых и изысканных, что обусловило создание атмосферы непрерывного празднества. Благодаря женскому присутствию претерпел значительные перемены сам стиль поведения прочих обитателей королевской резиденции, стал значительно разнообразнее досуг, но самое главное -- менялась психология придворных.

До этого периода королевский двор с полным основанием можно было назвать мужским, и если мужчины и приводили во дворец своих жен, то для этого требовался весомый повод, например, праздник, рыцарский турнир или бал. При этом принцессы и королевы, конечно же, имели фрейлин, но их ни в коем случае нельзя было назвать красавицами, предпочтение отдавалось скромным и незаметным девушкам, пригодных для того, чтобы составить компанию, но совершенно не подходящих для сколько-нибудь серьезной роли. Недаром о них говорили в те времена, что компаньонки королевы занимаются тем, что «посещают двор». По сути, этих фрейлин в эпоху Ренессанса могли бы назвать дикарками, хотя и им, немногочисленным и совершенно неприметным, приходилось терпеть разного рода грубости от мужчин, для которых они являлись своего рода утешением.

Что же касается эпохи Ренессанса, то нравы сделались настолько свободными, что даже современники откровенно признавались: «Королевский двор все больше напоминает оплачиваемый из государственной казны бордель». Так дело и обстояло до самого конца правления Франциска I, который, как свидетельствуют документы, ежемесячно выплачивал «жалованье» в размере 45 ливров «даме девиц радости за службу при дворе», Сесилии де Вьевиль. В такой сумме оплачивались услуги как по содержанию дамы, так и по ее вознаграждению.

Так короли-рыцари понемногу отодвигали мужчин на второй план, превращая двор в Фонтенбло в подобие волшебной шкатулки, блестящей, набитой шелками и парчой, нимфетками и зрелыми нимфами, воздухом вожделения и обожания.

Первый опыт создания дамского королевского двора принадлежал Анне Бретонской, ставшей королевой Франции в 1491 году. После нее стали нормой так называемые «дворы королевы» и «дворы принцесс». У Анны Бретонской, в отличие от ее предшественниц, было 9 придворных дам и от 35 до 40 фрейлин. Эта королева отличалась целомудренностью и скромностью, однако считала, что женщины должны являться украшением королевского двора. Что же касается их красоты, которая, естественно, не может не склонять мужчин к распутству, то дамы обязаны были уметь постоять за себя и свою честь. Анна Бретонская отличалась нетерпимостью к необдуманным поступкам и распущенности в поведении. Даже Брантом, известный своими фривольными даже для современников рассказами не мог упрекнуть ее ни в чем. Он писал о дворе Анны Бретонской: «Ее двор был прекрасной школой для дам, она замечательно их там воспитывала и обучала, по образцу ее самой они получались весьма умными и добродетельными». Королева постоянно заботилась о том, чтобы выбранные ею дамы не испытывали нужды ни в чем: она заботилась о них и подбирала им одежду, сама выдавала замуж фрейлин, обеспечивая достойным приданым, постоянно следила за тем, чтобы девушки не подверглись искушению при королевском дворе, где так много соблазнов и соблазнителей, в любой момент готовых идти на приступ. Шарль де Сен-Мар отмечал: «Мудрая королева не желала, чтобы ее дом был открыт для всяких опасных персон, от которых нечего ждать дамам и девицам, кроме непристойности и сладострастия».

Двор Анны Бретонской был в своем роде исключительным, поскольку при ней красота и изящество соседствовали с целомудренностью и образованностью, и благотворное влияние королевы творило настоящие чудеса. В библиотеке Анны Бретонской было не менее 1,5 тысяч книг и манускриптов, многие из которых специально для нее привез из Италии Карл VIII. При дворе дамское общество находилось в постоянном окружении знаменитых поэтов, которые в немалой степени способствующих становлению изящных вкусов -- Жана Моро, Лемера де Бельж. На досуге в дамском обществе обычно читались тексты Священного Писания, поучительные исторические рассказы, -- одним словом, всячески приветствовалось духовное времяпровождение. Общество, собравшееся вокруг Анны Бретонской, было одновременно изысканным и скромным; своими предшественницами считали фрейлин Анны Бретонской мадам де Лафайет и мадам де Рамбуйе, законодательницы блестящего вкуса.

Франциск I также очень ценил Анну Бретонскую как основательницу в высшей степени очаровательной традиции, весьма значимой для становления французской монархии. Этот король в свою очередь многое сделал для того, чтобы расширить и сделать еще прекраснее дамский двор. Брантом в своих отзывах о королеве не может скрыть непритворного восхищения: «Она впервые завела великий дамский двор, существующий до нашего времени. У нее была очень большая свита из дам и девиц, и ни одной из них она ни в чем не отказывала. Весьма часто она осведомлялась у отцов тех дворян, что находились при дворе, есть ли у них дочери, и если были, то требовала их к себе». С того времени присутствие прекрасных дам в королевской резиденции сделалось обязательным и постоянным; при этом они неукоснительно должны были соблюдать правила хорошего тона, отличаться учтивостью, скромностью, но при этом следить за стремительно меняющейся модой при дворе. Красивые, непременно яркие и чувственные, они должны были возбуждать естественное внимание, но при этом оставаться в высшей степени целомудренными, помня о своей чести.

Во времена Франциска I от дам уже не требовалось соблюдения прежней целомудренности. Король всячески поощрял стремление прекрасных женщин к роскоши, не скупился на дорогие подарки, наряды и украшения, старался вовлечь их в галантные игры придворных. Брантом свидетельствует: «Не было при его дворе никого из знати, как мужчин, так и женщин, кто бы не устраивал и не участвовал в торжествах, праздниках, турнирах и поединках, маскарадах или шествиях с переодеванием. Я видел сундуки и гардеробы некоторых дам того времени, они были столь полны платьями, пожалованными королем по тому или иному случаю, что являли собой истинное изобилие».

В те времена придворные прекрасно отдавали себе отчет в том, что женщины облагораживают их, способствуя избавлению от варварских нравов и привычек, грубого проявления чувств, излишней жестокости и резкости. Молодой герцог Анри де ла Тур д’Овернь в мемуарах вспоминал, как будучи 12-летним подростком, он был определен в обучение одной из придворных дам, как того требовали традиции времени. Он писал о своей наставнице, искушенной в придворных правилах и церемониях: «Я очень старался угождать ей и заставлял ей служить, насколько позволял мой гувернер, моих пажей и лакеев. Она относилась ко мне очень внимательно, поправляя меня, если ей казалось, что я допустил неловкость, бестактность или неучтивость. И все это с такой естественной простотой, которая словно родилась вместе с ней. Никто другой не оказал мне такой помощи, вводя меня в мир и подробно знакомя с жизнью двора». Быть воспитательницей и покровительницей молодых людей считалось высокой привилегией женщины, которая сохранялась в течение длительного времени.

Франциск I был не только истинным ценителем женщин и вообще всего изящного и прекрасного; он отдавал себе отчет в том, что дамы при дворе не могут служить только для развлечения. Король особенно высоко ценил облагораживающую и просветительскую роль, которое общество возложило на женщин, а те взялись за нее с энтузиазмом. Франциск I неизменно отмечал таких воспитательниц, знакомых с хорошим тоном и благопристойностью; они могли рассчитывать на его поддержку и горячее внимание. Он был замечательным покровителем, а что до чрезмерно настойчивых ухажеров, то они рисковали вызвать своими нецеломудренными действиями -- пусть даже нелестными отзывами о достойных, по мнению короля, женщинах -- гнев правителя, как минимум, а как максимум -- ставили на кон собственную голову.

Не менее, чем его отец беспокоился о приятных манерах своих придворных, Генрих II и его супруга Екатерина Медичи. При их дворе нравы отличались утонченностью, а нарушение целомудрия, если и допускалось, то исключительно в государственных интересах, в связи с чем те, кто был склонен к распутству, заранее могли побеспокоиться о том, чтобы придумать себе оправдание, благопристойно прикрываясь политическими интересами. Прославился и дамский «летучий эскадрон» Екатерины Медичи, неоднократно пользовавшейся его неотразимым шармом. Конечно же, каждый раз исключительно в дипломатических целях.

Справедливости ради стоит отметить, что устранению излишней грубости нравов способствовала также итальянская ренессансная культура, и такие тенденции проявились уже в период царствования Карла VIII, а потом были развиты и продолжены при Людовике XII и Франциске I. Что же касается Генриха II, то его женой была уроженка Флоренции, которая сразу же позаботилась о том, чтобы в ее окружении находились соотечественники. Францию покоряла царственная и просвещенная Италия, блеск ее культуры. Немало молодых французских дворян обучались в Италии, увлекались произведениями деятелей культуры этой страны. Огромной популярностью во Франции пользовались «Кортеджиано» Кастильоне (эту книгу, переведенную на французский язык в 1537 году, называли «евангелие для придворных») и «Декамерон» Боккаччо (переведен в 1545 году). Итальянцы сделались невероятно популярны при французском королевском дворе; они считались достойными подражания и делали стремительную карьеру в отличие от подданных короля Франции. Так, в 1554 году маршалом страны стал Пьетро Строцци, главными советниками Карла VIII были итальянцы Гонди и Бираг и, естественно, королева Екатерина Медичи предпочитала выбирать себе в качестве фрейлин итальянок.

Таким образом, государи предписывали скромность в обхождении и речах, что вовсе не мешало изысканным дамам и господам вести себя очень вольно в обращении друг с другом. Королевский двор превратился в вожделенное место для всех, кто искал не только возможности возвыситься, но и получать удовольствия. Франциск I сам неоднократно подавал пример своим подданным уже хотя бы тем, что ни для кого не являлось секретом: в своем замке правитель обустроил апартаменты для дам, добиться благосклонности которых для него не составляло ровным счетом никакого труда. Ключи от этих комнат имел только сам король. В том случае, если у привлекшей внимание монарха прелестницы имелся не в меру ревнивый и любопытный муж, Франциск I сразу же напоминал такому, кто есть кто при королевском дворе, и перечить королю -- значит, нажить лишних неприятностей на свою голову. Достаточно скоро вместо девиц легкого поведения придворные начали пользоваться услугами прекрасных и благородных дам. Конечно, «товар» похуже все-таки оставался, но он почти не пользовался спросом.

Брантом в свойственной ему критической манере, граничащей с безжалостностью на грани фола объяснял подобное поведение господ в своей книге «Галантные дамы»: «Хотел бы я знать, что более предпочтительно для короля: иметь при своем дворе подразделение благородных дам и девиц или следовать порядкам королей прежних времен, которые обыкновенно допускали в свою свиту блудниц, находившихся под началом короля бесстыдников, обязанности которого исполнял прево замка, а тем женщинам отвели специальные помещения и комнаты?.. Кажется мне, что подобной безнравственности, чреватой сифилисом, можно предаваться только под большим секретом, не болтая об этом и в тайне от наших дам, столь чистых и непорочных -- по крайней мере, некоторых из них, -- кои столь не портят и не наделяют дворян импотенцией, как те из борделя».

Молодой король всеми силами утверждал при дворе своеобразную атмосферу галантности. По натуре воин, он, здоровый и крепкий, постарался окружить себя такими же сотоварищами -- военными, для которых нормой были стремительные атаки. Они привыкли только к победам.

Большинство историков склоняются к тому, чтобы приписать Франциску I заслугу в феминизации королевского двора, хотя он всегда признавал первенство в этом отношении Анны Бретонской. И все же Франциск стал первооткрывателем новой традиции, которая после него станет естественной для института королевской власти: он ввел правило назначать избранную женщину на официальную должность фаворитки правителя. Правда, впервые подобная история уже наблюдалась во времена Карла VII, признавшего в качестве своей как бы второй супруги любовницу, Агнес Сорель. Однако с тех пор Агнес являлась всего лишь исключением из правил до Франциска I, утвердившему новое правило: король должен иметь двух королев -- официальную супругу, способствующую продолжению династии, и королеву красоты. При этом последняя обыкновенно имела большее влияние при дворе, нежели первая и, кроме того, действительно являлась второй женой, только неофициальной.

Надо сказать, что далеко не все современники Франциска отнеслись положительно к новшеству, введенному монархом. Так, Жан де Сол-Таван считал, что король чрезмерно много внимания уделяет своим фавориткам, прочно обосновавшимся в Фонтенбло: «Возраст остудил в нем кровь, дух, разум, отважные порывы, и отчаявшейся монархии осталось только его сладострастие. Таким был король Франциск, сраженный дамами телесно и духовно. Всем заправляла немногочисленная банда мадам д’Этамп. Александр (Александр Македонский -- прим. авт.) замечал женщин только в том случае, когда у него не было других дел. Франциск же обращал внимание на дела только в том случае, если не находилось подходящих женщин. При этом дворе все создавали женщины, даже генералов и военачальников».

Для подобного мнения у господина Сол-Тавана, впрочем, имелись некоторые основания, например, личное письмо Франциска I, где он откровенно оценивал свой брак с Клод Французской, дочерью Людовика XII и Анны Бретонской, как совершенный только в дипломатических целях: «В этой особе меня не прельщает ничто. Да в этом и нет никакой надобности! Я согласился на эту крошку из соображений государственной важности. Для любви есть другие, возле меня их число никогда не убывает. У меня будет достаточно времени, чтобы в изобилии собрать самые опьяняющие цветочки. И пока это доставляет мне удовольствие, я буду каждый день срывать розы наслаждения с женой адвоката Дизона».

Франциск стал королем в 20-летнем возрасте и, вполне естественно, что был пылким и жадным до удовольствий. Как только дворец в Фонтенбло стал его резиденцией, как он немедленно начал выбирать в качестве истинно королевского обрамления множество прекрасных дам, и современники утверждали, будто он не брезговал ничем для осуществления своих целей, ему не были отвратительны даже публичные дома.

Что же касается супружеских отношений нового типа, то они были установлены в 1517 году, после чего король остепенился. Окружение Франциска решило, что должность постоянной королевской возлюбленной в любом случае полезна и главным образом тем, что этого требуют санитарные соображения, а смягчение нравов или соблюдение необходимых приличий тут совершенно не при чем. Фаворитка сделалась сердцем двора, украшая и освещая собой все, олицетворяя блеск и великолепие. Так женщина превратилась в настоящий центр галактики, а вокруг нее вращались планеты -- сильные мира сего, за ней тянулись, как шлейф за кометой, очаровательные придворные кавалеры. С тех пор началась эпоха правления фавориток.

В 1517 году первой королевской фавориткой стала Франсуаза де Фуа, графиня де Шатобриан, ставшая для Франциска официальной дамой сердца. Поскольку она сделалась избранной, то в ее обязанности входило обязательное участие во всех увеселительных мероприятиях двора и возглавлять их. Франсуазу выдали замуж в 14 лет за графа де Шатобриан. Редкостная красавица, она вместе со своими тремя братьями состояла при дворе королевы Анны, но в связи с замужеством была вынуждена удалиться на время от высшего света. Вновь она вернулась ко двору, будучи 20-летней ослепительной женщиной. Вначале фрейлина королевы, она не могла не обратить на себя и внимание короля. Франциск I начал атаковать эту, вначале неприступную крепость. На первых порах Франсуаза мужественно удерживала оборону, но потом сдалась, покоренная этим привлекательным мужчиной, облаченным властью, да к тому же увенчанным военными лаврами.

Жизнерадостная остроумная красавица, фаворитка старалась как можно дальше держаться от государственных дел, решавшихся в Фонтенбло. Ее влияние ограничивалось тем, что она назначала родственников на престижные посты. Вскоре высшие командные посты в армии заняли ее трое братьев и, как полагают историки, в ущерб государственным интересам страны, поскольку вину за поражения в итальянских походах обычно списывают на них -- Лотрека, Лепара и Лекена. На этом, собственно, и закончилось влияние Франсуазы де Шатобриан. И все же ее искренняя привязанность к Франциску ни у кого, даже у самых жестоких на язык, не оставляла никаких сомнений.

Однако Луиза Савойская как женщина властная и не терпящая конкуренции решила устранить фаворитку, и удобный момент, по ее мнению, настал в то время, когда Франциск I находился в мадридском плену. Король не забывал даму сердца, страстно мечтал увидеть ее, и королева решила: удобный момент для устранения независимой и всемогущей любовницы настал. Луиза Савойская сказала сыну, что организует для него долгожданную встречу в Байонне, где король оказался после освобождения, однако когда ожидавший свидания с Франсуазой Франциск явился на условленное место, дамы сердца там не оказалось. Вместо нее появилась королева в сопровождении очаровательной молоденькой девушки Анны де Писле. Она была прекрасна как ангел, да к тому же невинна и чиста. Ее полудетское личико и огромные ясные глаза немедленно пленили сердце Франциска; а что касается алчности, присущей Анне впоследствии, то она никак не отражалась в ее взоре.

Вскоре к королю прибыла и Франсуаза де Шатобриан и к своему отчаянию выяснила, что безнадежно опоздала. Между фавориткой и новой пассией короля развернулась дамская война. Когда же любовница, почувствовавшая близкую отставку, потребовала от возлюбленного немедленного прямого ответа на животрепещущий для нее вопрос, он ответил с чисто мужской прямотой и жестокостью: он может предложить Франсуазе только одно -- стать его любовницей под номером 2. Любящая женщина с гневом отказалась, но после этого ей уже ничего не осталось, как вернуться к мужу в Бретань. Она еще увидела короля через 6 лет. Как оказалось, он не смог забыть ее, и они снова были вместе в течение трех недель. Былые отношения между любовниками были восстановлены, но муж Франсуазы, как оказалось, тоже не был сделан из камня: в течение долгих лет ему приходилось терзаться ужасными муками ревности. В конце концов он не выдержал и убил свою жену, вскрыв ей вены.

В 1524 году жена Франциска I умерла, и он поступил согласно Мадридскому договору: женился на сестре Карла V Элеоноре Австрийской, некрасивой и бесцветной. Король Франции даже не считал нужным хотя бы внешне с ней считаться, не стесняясь постоянно выказывать ей пренебрежение и полное безразличие. Правитель избрал своей постоянной фавориткой Анну де Писле и сразу же поставил перед фактом будущую жену, королеву Франции. В день приезда в Париж Элеоноры Австрийской Франциск встречал ее, стоя на балконе вместе с ослепительно прекрасной любовницей, заявив таким образом и о характере будущих отношений с законной супругой, и выказав рыцарскую дерзость в духе времени. «Свадьба не решает ничего», -- так следовало понимать поведение короля.

Анну де Писле Франциск также вскоре выдал замуж и пожаловал ее супругу завидную должность губернатора провинции Бурбоннэ. Едва умерла Луиза Савойская, которая все эти годы управляла сыном невидимой рукой, как Анна немедленно превратилась в ее преемницу, стала настоящей королевой. Она получала в подарок титулы и земли, добивалась высоких должностей для своих братьев, воспитывала принцесс, оказывала покровительство писателям и художникам. Особа артистическая, Анна во многом способствовала преображению Фонтенбло, в частности, оказывая покровительство Приматиччо.

Лишь одно омрачало жизнь Анны де Писле: король Франциск начал болеть, а самое страшное: на небосклоне двор появилась новая звезда, Венеру затмевала прекрасная Диана, Диана де Пуатье, возлюбленная сначала Франциска I, а потом и Генриха II. По иронии судьбы, новая любовница дофина, которой в ту пору исполнилось сорок лет, была на десять лет старше фаворитки отца. С 1540 года весь двор был вынужден принимать участие в стычках двух женщин, двух невенчанных королев. При этом верх всегда брала герцогиня д’Этамп, но пока был жив Франциск I. Она, конечно, сдерживалась уже с трудом, начинала допускать заметные ошибки в поведении, чем давала повод придворных для всяких обидных шуток и усиления новой фаворитки. Чувствуя закат Анны де Писле, один из приверженцев лагеря Дианы де Пуатье, придворный поэт Абер, писал в стихотворении, по сути больше смахивавшем на памфлет:

Поистине, живет еще Венера среди нас,

Богиня – почести ей воздают большие.

Она при попустительстве небес

Свой челн в просторы моря направляя,

Республике прядет большую месть.

Но день грядет, и будет уничтожена Венера,

На трон ее Диана богоданная воссядет,

И добродетель воссияет на земле.

Когда же король умер, прекратилось и существование Анны де Писле. «Король умер, да здравствует новая фаворитка!». Новая возлюбленная нового 28-летнего короля, Диана де Пуатье, заблистала как звезда первой величины.

Link to post
Share on other sites

Миф о прекрасной Диане. Фонтенбло при Генрихе II

В своих итальянских походах Франциск I потерпел неудачу, самой значительной из которых оказалась битва при Павии. Поражение было сокрушительным, а монарх оказался в испанском плену. Вновь обрести свободу ему удалось благодаря заключенному между Карлом V, королем Испании, матерью Франциска и его сестрой унизительному «Дамскому миру», по которому ему пришлось согласиться на обмен: собственная свобода в ущерб свободе детей -- старшего, дофина Франциска, и младшего, Генриха, герцога Орлеанского. Договор, заключенный в Мадриде, расчленял Францию на части, а принцам пришлось отправляться в Испанию в качестве заложников.

В 1526 году, в середине марта французский двор находился на берегу пограничной с Испанией реки Бидассон, чтобы передать мальчиков-заложников. Конечно, никому даже в голову не пришло, что, возможно, из этого плена им никогда не удастся вернуться, никто не выразил им ни сочувствия, ни естественного сожаления. Семилетний Генрих переживал особенно сильно, он был младше своего брата. Заметив его состояние, молодая красивая дама подошла к нему и нежно поцеловала, как бы обещая надежду на скорое возвращение домой. Она была так ослепительно хороша собой, так добра, что не поверить ей было просто невозможно, и, возможно, потом, все долгие годы испанского плена Генриху помогла выдержать только безусловная уверенность в том, что все мучения непременно закончатся, и он обязательно увидит снова родную страну, свой дом. Мальчик не мог и предположить, что по возвращении во Францию он снова увидит ту прекрасную даму, о которой привык думать как о своем ангеле-хранителе и с кем его будут связывать долгие годы самой нежной любви.

Думается, что и сама 27-летняя красавица не ожидала, как впоследствии развернутся события после того первого поцелуя, подаренного из искренней жалости. Ее звали Диана де Пуатье, и сейчас ее портреты украшают все французские музеи и, конечно, Фонтенбло. О «нимфе Фонтенбло» напоминают многочисленные скульптурные изображения и картины, представляющие неподражаемую Диану-охотницу.

Диана действительно по натуре была охотницей. Полная жизненных сил, ренессансная героиня в полном смысле этого слова, которую современники называли не иначе как «распустившийся цветок красоты». Она имела обыкновение обливаться ледяной водой, вскакивать в седло с раннего утра и вместе со сворой собак мчаться бешеным галопом в леса Фонтенбло. Охота была для нее всем -- любимым развлечением, наслаждением, счастьем.

Ей едва исполнилось 15 лет, когда ее выдали замуж за человека гораздо старше нее, нелюдимого и мрачного, 56-летнего знатного сеньора, великого сенешаля Нормандии Людовика де Брезэ. Де Брезэ был внуком короля Карла VII, а если сказать точнее, бастардом монарха и его любовницы Агнес Сорель.

Сеньор де Брезэ в отличие от своей юной супруги был человеком опытным и нисколько не обольщался по поводу чувств новобрачной, правильно воспринимая брак как мезальянс. Потому буквально на следующий день после первой брачной ночи он со спокойной душой принял приказ короля отправиться в очередной поход, а юная Диана верно ждала его, бесконечно проливая слезы и не понимая, как и почему супруг покинул ее столь быстро.

Когда господин де Брезэ вернулся из похода, Диана старалась быть образцовой женой, любящей, всепрощающей и заботливой, и это в те времена, когда супружеская верность уже никоим образом не относилась к разряду семейных добродетелей. Потому и Диану редко воспринимали как женщину, способную на действительно сильное и искреннее проявление чувств, как современники, так и вслед за ними большинство историков. Поначалу ей приходилось выносить скабрезности Брантома, с легкой руки которого некоторые историки продолжат считать, будто только благодаря тому, что Диана отдалась любвеобильному Франциску I, ее отец, скомпрометировавший себе в дворцовом заговоре сенешаля Бурбона, избежал эшафота. Брантом приписал отцу Дианы следующие слова: «Да хранит Бог прекрасную задницу моей дочери, которая сослужила мне такую хорошую службу!». Поддержал эту легенду и романтик Виктор Гюго в своем романе «Король забавляется», правда, в этом произведении Диана показана невинной девственницей; что же касается такой мелочи, как целомудрие, то его она предлагает королю с готовностью. На самом же деле, о какой невинности могла идти речь, если Диана была замужем и ей исполнилось уже 27 лет? Она уже 12 лет жила в согласии с Луи де Брезе, собственно, который и добился помилования для своего тестя.

Опровержением этих нелепых обвинений может служить надпись, оставленная Франциском I под портретом Дианы: «Красавица, недоступная обольстителям». Диана-охотница благоволила лишь к тем мужчинам, которых любила, и, вероятнее всего, хранила верность своему старому мужу. Диана хранила верность супругу и когда он умер, долго оплакивала его. На протяжении нескольких лет молодая вдова не посещала торжественных мероприятий и носила траур.

Она все еще скорбела по умершему мужу, когда из Испании вернулись освобожденные принцы-заложники. Диана за это время расцвела, словно майская роза, а Генрих повзрослел, превратившись из беззащитного мальчика в привлекательного юношу.

Конечно, четыре года, проведенные в испанском плену, не могли не сказаться на характере принца. Некогда веселый, общительный ребенок стал замкнутым и молчаливым, на его лице никогда не появлялась улыбка, казалось, он утратил радость жизни. «Прекрасный затворник» — так окрестил юного принца королевский двор.

Однажды в разговоре с Дианой де Пуатье Франциск I посетовал на поведение своего младшего сына Генриха: «Он проводит все время в одиночестве, мало общается с придворными и большую часть дня пропадает в саду». Генрих, которому к тому времени исполнилось 14 лет, посвящал все свободное время военному делу, совершенствовался в фехтовальном искусстве, езде на лошади и занимался спортом (в частности, прыжками в длину).

Желая успокоить короля, Диана сказала: «Ваше Величество, доверьте своего сына мне, и вы не узнаете его. Он станет моим рыцарем». Естественно, женщина говорила об отважном кавалере из рыцарских романов, сердце которого наполнено целомудренной, чистой и бескорыстной любовью к Прекрасной Даме.

Вскоре юный Генрих ближе познакомился с Дианой-охотницей, она стала принцессой его снов и любовных фантазий. Юношу не пугала 20-летняя разница в возрасте, неотразимая красавица стала для него богиней, небожительницей, любовь к которой может быть лишь платонической. Юный герцог Орлеанский постоянно думал о Диане, боясь приблизиться к ней и в то же время страстно желая оказаться в ее объятиях. Молодой принц становился мужчиной, в нем пробуждались чувственные желания.

По совету Дианы Генриха вскоре женили. Его законной супругой стала представительница богатого флорентийского рода Медичи, 14-летняя Екатерина. Этот брак был выгоден не только французской короне, но и дяде новобрачной, Папе Римскому Клементу VII, получившему поддержку со стороны могущественного европейского государства.

За шумной свадьбой последовала первая брачная ночь. Согласно некоторым источникам, «Франциск I сам уложил молодоженов в постель, пожелав и дальше наблюдать их «упражнения», и дети мужественно справились с испытанием». Екатерина, получившая с замужеством высокое положение в обществе, была счастлива. Генрих стал ее первой большой любовью, и она беспрекословно подчинялась его приказаниям.

Однако молодая супруга не вызывала у принца никакого интереса, он по-прежнему боготворил свою даму сердца, прекрасную и неотразимую Диану-охотницу. Генрих не скрывал своих чувств, давая им выход в турнирных поединках. Преклоняя свое знамя перед возлюбленной, принц тем самым признавался ей в своей страстной любви. Однако отношения Дианы и Генриха оставались целомудренными, в духе куртуазной литературы. В этом не сомневался никто из придворных, и подтверждением тому служит свидетельство венецианского посла, который в своем письме Светлейшей Республике сообщал: «Принцу двадцать восемь лет, он совершенно не питает склонности к женщинам, своя его вполне устраивает. Для беседы он предпочитает общество вдовы сенешаля Нормандии (Дианы де Пуатье), сорока восьми лет. Он испытывает к ней истинную нежность, но полагают, что их отношения лишены сладострастия, как отношения матери и сына. Говорят, эта дама наставляет, направляет и консультирует господина дофина, именно она вдохновляет его на все достойные поступки, и ее участие имеет поразительный эффект».

Судьбе было угодно, чтобы этот юноша, охваченный любовным жаром, возглавил могущественнейшую европейскую державу. Генриха не готовили к занятию трона, наследником французской короны должен был стать его брат Франциск. Но последний, заболев воспалением легких, скончался, не достигнув 20-летнего возраста. Генрих стал дофином, наследным принцем Франции.

Вероятно, это событие и сознание собственной власти над будущим королем побудили 37-летнюю Диану вступить в любовные отношения с 17-летним Генрихом. О своем грехопадении дама, возраст которой во Франции XVI века считался преклонным, даже сочинила очаровательные стихи:

Амур однажды преподнес

Мне в дар букет прекрасных алых роз.

Представьте, аромат любви –

Диана пала без борьбы.

Известны вам и день, и час

Того, о чем веду рассказ.

Первую ночь любовники провели в замке Экуен у коннетабля Монморанси. Диана не случайно выбрала этот замок с его знаменитыми эротическими витражами, приводившими в состояние шока даже знаменитого низвергателя устоявшихся традиций Рабле. Витражи, иллюстрировавшие любовь Психеи и Амура, должны были недвусмысленно намекнуть Генриху, что его возлюбленная — не бесплотная богиня, а чувственная женщина, способная чутко отозваться на его ласки. Несколько дней провели любовники в замке, прежде чем принц решился войти в спальню Дианы…

Так начался знаменитый любовный роман. Лишь познав страсть полного сил юноши, неприступная красавица, знавшая до тех пор лишь любовь своего мужа-старика, с радостью отдалась чувственному греху.

Осознав, что физическая любовь — это не простое исполнение супружеского долга, а способ получения удовольствия, Диана словно прозрела. «Как много я потеряла в жизни», — думала прекрасная грешница. А счастливый Генрих, сжимавший в крепких объятиях свою неприступную богиню, просто наслаждался чудеснейшими моментами жизни. Позже наследный принц описал свои чувства в стихах: он вспоминал о постоянном страхе быть отвергнутым прекрасной Дианой и сожалел о потерянных годах счастья с этой страстной богиней.

Влюбленный принц стал носить черный и белый цвета, которые преобладали в нарядах его дамы сердца, под этими цветами он дрался на турнирах, сражался на поле брани. Генрих сделал черно-белую гамму символом своей любви, отголоски которой также находили выражение в его сочинениях эпистолярного жанра. Буквой H с двумя примыкающими к ней полумесяцами (личной эмблемой Генриха), образующими два соединенных латинских D, Генрих обычно заканчивал свои письма. Этот вензель с двумя навечно сплетенными буквами имен влюбленных присутствовал и на доспехах будущего короля, на его парадном облачении, а позже и в комнатах всех принадлежавших королевской фамилии замков. Можно увидеть его и в Фонтенбло, облик которого претерпел определенные изменения в связи с мифом о солнечном короле и его прекрасной возлюбленной, королеве-Луне, брате и сестре.

Настоящим чудом Фонтенбло стал, после Галереи Близнецов, или галереи Франциска I, построенный по приказу Генриха II Бальный зал, или галерея Генриха II. Строительство его начал Лебретон, а завершил Филибер Делорм, уже построивший для прекрасной Дианы замок Анэ. В эту галерею поднимались по Королевской лестнице, минуя узкий коридор. Как и Галерея Франциска I, Бальный зал кажется золотым от солнечного света, свободно проникающего в него из выходящих в сад глубоких окон, размещенных в нишах, гармонирующего с отделкой потолка, сделанного из полированного орехового дерева, с дубовой отделкой стен, на панелях которого многократно повторяются вензеля Генриха II и Дианы де Пуатье, а королевские лилии сплетаются с полумесяцами и стрелами – символами Дианы де Пуатье.

Здесь также много фресок, исполненных Никколо дель Аббате по эскизам Приматиччо. О творческой манере дель Аббате, одухотворенной и нежной, Вазари писал: «…из всех помощников Приматиччо никто не принес ему такой чести, как Никколо из Модены». Эти фресковые композиции основаны на античных мифологических сюжетах. На стене, обращенной в сад, можно видеть такие композиции, как «Церера и жнецы», «Вулкан, кующий по приказу Венеры стрелы любви», «Фаэтон, испрашивающий у Солнца позволения сопровождать его колесницу», «Филемон и Бавкида, награждаемые Зевсом за оказанное гостеприимство».

Оконные ниши также заполнены фресками, изумительные, с трепетной техникой исполнения, как и сама любовь короля и прекрасной Дианы. Неизменная героиня этих фресок – богиня Диана, то купающаяся, то отдыхающая в чистых источниках Фонтенбло, и источник вдохновения художника находится в роскошной природе, окружающей этот дворец. По легендам времени Генриха II леса Фонтенбло населяли нимфы, неизменные спутницы Дианы-охотницы, ставшей как будто соправительницей замка вместе с солнечным божеством, снисходительно позволившем своей сестре наслаждаться его владениями. Культ Дианы начинался еще Россо и Челлини, но при Генрихе Диана стала поистине неповторимой и единственной, в каких бы обличьях она ни представала – пусть даже Психеи или Венеры.

Занятие трона позволило Генриху беспрепятственно распоряжаться королевской казной, он дарил возлюбленной драгоценности и крупные суммы денег, леса и поля, имения и замки. Вскоре Диана стала самой влиятельной и одной из наиболее состоятельных дам Франции, ей был присвоен титул герцогини де Валентинуа.

Бывшая баронесса де Брезэ и ее ближайшие сподвижники стали фактическими правителями Франции, Генрих делал все, что советовала ему Диана. Некоторые последствия ее влияния на короля оказались губительными для всей страны. Так, по воле Дианы и ее друга кардинала Лотарингии Генрих в 1557 году возобновил войну с Испанией и «Священной Римской империей» за обладание Италией, в ходе которой Франция потерпела сокрушительное поражение и была вынуждена отказаться от территориальных притязаний.

Тем временем Екатерина Медичи, законная супруга Генриха II, терпеливо ждала своего звездного часа. На протяжении десяти лет она не могла родить наследника, советы астрологов, народные снадобья и заграничные лекарства — все оказывалось бесполезным.

Генрих, уставший ждать наследника, вскоре перестал посещать спальню жены, проводя все ночи и дни в объятиях любовницы. Однако Диана заставляла короля бывать у Екатерины, демонстрируя тем самым настоящую государственную мудрость. И эти «ночные посещения» в конце концов увенчались успехом: с 1544 по 1556 год в королевской семье появилось на свет десять детей.

Прекрасно понимая, что отчасти обязана рождением наследников Диане, Екатерина молча терпела этот «брак втроем». Позже королева признавалась: «Я всегда радушно принимала мадам де Валентинуа, но всегда давала ей понять, что это притворство, ибо никогда любящая мужа женщина не полюбит его любовницу».

По свидетельствам современников, две величайшие женщины современности никогда открыто не демонстрировали своего противостояния, однако в отдельных фразах, взглядах, жестах чувствовалась неприязнь, переходящая в ненависть. Однажды Диана обратилась к королеве с вопросом: «Что вы читаете, мадам?». И в ответ услышала: «Я читаю историю этого королевства и нахожу, что во все времена шлюхи управляли делами королей». Екатерина не побоялась в приватной беседе высказать свое мнение о всесильной сопернице.

Диана и Екатерина… Эти женщины, сыгравшие важные роли в истории Франции, отличались не только характерами, но и внешне. Несмотря на возраст, Диана все еще оставалась «распустившимся цветком красоты», казалось, время было над ней не властно: все тот же блеск в глазах, очаровательный овал лица, прекрасная фигура…

Екатерину же никто не мог назвать красавицей. «Слишком крупный рот, большие, но совершенно бесцветные глаза», — такое описание королевы встречается в воспоминаниях одного посла. А некоторые современники утверждали, что 20-летняя Екатерина была точной копией Папы Льва X. Неудивительно, что Генрих отдавал предпочтение красивой и умной любовнице. Законной же супруге не оставалось ничего иного, как томиться в одиночестве и воспитывать детей.

Екатерина все еще любила мужа. Желание понять, почему он покидает ее ради престарелой фаворитки, было столь велико, что королева решилась на отчаянный шаг. Она проделала в потолке комнаты Дианы несколько отверстий и стала наблюдать за интимной жизнью счастливых любовников. Да, таких безумств, как с фавориткой, король в супружеской постели себе не позволял. Просмотр этого эротического «спектакля» сделал Екатерину еще более несчастной, она постоянно плакала, тоскуя по крепким мужским объятиям.

Но Генрих и Диана не замечали слез королевы, они по-прежнему были заняты друг другом. Даже в военных походах король помнил только о своей возлюбленной и ежедневно писал ей прекрасные письма в стихах.

В день своего 40-летия Генрих преподнес 60-летней Диане кольцо с крупным бриллиантом. Этот подарок сопровождался запиской следующего содержания: «Я вас умоляю, моя жизнь, носить это кольцо в знак моей любви... Я вас умоляю всегда помнить о том, что никогда не любил и не люблю никого, кроме вас!». Жить королю оставалось всего 10 месяцев…

30 июня 1559 года на улице Сент-Антуан, неподалеку от Бастилии, состоялся смертельный поединок, в котором король сошелся с капитаном шотландской гвардии, графом Монтгомери.

Генрих, как обычно, был облачен в черно-белые одежды, такая же цветовая гамма присутствовала и в наряде его дамы сердца, сидевшей в королевской ложе рядом с Екатериной. К ногам Дианы хотел принести победу Генрих, и только ей он нежно улыбался, получая в ответ очаровательную улыбку, полную любви. Это были последние минуты счастья в жизни двух влюбленных.

Сойдясь на поле, Генрих и Монтгомери преломили копья. А потом неожиданно Что копье графа сломалось о панцирь короля, острый обломок вошел в его глаз и вышел через ухо. Врачи оказались бессильны в этой ситуации, и через 10 дней король скончался.

Все то время, пока раненый Генрих находился в Турнельском замке, Диана не покидала своей комнаты. Екатерина запретила ей показываться в покоях умирающего короля.

Вечером 8 июля к Диане прибыл посыльный с приказом вернуть драгоценности короны. «Разве король уже умер?» — спросила фаворитка. «Нет, мадам, но все говорят, что Его Величество не доживет до утра», — пролепетал испуганный посыльный и в ответ услышал слова, достойные королевы: «Пока он жив, никто не смеет мне приказывать!».

Утром 10 июля Генрих II умер. Диане было отказано даже в праве последний раз взглянуть на любимого, только из окна она могла наблюдать за траурным кортежем, увозившим охладевшее тело ее короля в Сен-Дени. Диане пришлось вернуть все подаренные Генрихом драгоценности, взятые из королевской казны крупные суммы денег и даже отказаться и от любимого замка ею и королем Фонтенбло, где они провели на охоте, вместе, только вдвоем, столько пленительных, незабываемых часов; «жемчужину Луары» Шенонсо.

Покинув Фонтенбло, Диана уединилась в своих владениях в Анэ. Этот чудесный замок, стены которого пестрели сценами, изображающими хозяйку на охоте, в купальне, спящей на широкой кровати, был поистине храмом, достойным ее красоты. Эти изумительные произведения искусства были вывезены ею из Фонтенбло и напоминали счастливые годы с любимым королем, Генрихом II. Так, в положении затворницы, Диана-охотница и провела последние годы своей жизни.

Она пережила Генриха почти на 7 лет и умерла 25 апреля 1566 года. Незадолго до ее смерти в замке Анэ побывал Пьер Брантом, мемуары которого хранят интереснейшие сведения о виднейших исторических деятелях Франции XVI века.

«Я увидел эту женщину за 6 месяцев до смерти, — писал Брантом. — Она была еще столь красива, что ни одно сердце, даже твердое, как скала, не могло не взволноваться. Я уверен, если б эта дама прожила еще сто лет, она бы не постарела ни лицом, ни телом. Жаль, что земля скрыла от нас это прекрасное тело!».

Похоронили легендарную красавицу в Фонтенбло, и забальзамированное тело Дианы де Пуатье пролежало в склепе нетронутым почти два столетия. В годы Великой французской революции санкюлоты, пришедшие в Фонтенбло с одним желанием -- дотла сжечь этот замок -- символ незыблемости королевского величия, захотели бросить тело фаворитки Генриха II в общую могилу и вскрыли ее гроб. Перед собравшимися предстала все та же прекрасная, не тронутая тлением Диана-охотница: правильный овал лица, чувственный рот, нежные веки с темными густыми ресницами, прикрывшие глаза… Она казалась спящей, и только грубые прикосновения, обратившие платье красавицы в прах, разрушили сказочное ощущение ее присутствия в реальном мире. Только один из солдат успел отрезать ножом шелковистую прядь волос, которой с благоговением касался влюбленный Генрих II.

Тело Дианы было погребено в общей могиле, а воспарившая на небеса около двух столетий назад душа, все так же нежась в объятиях любимого Генриха, наверное, насмехалась над беснующейся толпой.

Link to post
Share on other sites

Фонтенбло на закате изящного века.

Маршал де Мирепуа старался убедить ее всеми силами: «Он не любит вас. Он любит вашу лестницу», но она не слушала его, хотя бы потому, что любовь -- всегда загадка. Она тоже видела, что король явно неравнодушен к ее лестнице в Фонтенбло, но это ведь означает, что и к ней самой. Комнаты маркизы де Помпадур, очаровательной, остроумной, веселой, всегда готовой выслушать и понять собеседника находились на втором этаже в крыле замка, выходящем на север. Она сама с удовольствием наблюдала из окон, как Его Величество входит в парк и поворачивал налево, к ней. Сегодня любой посетитель Фонтенбло видит ту же самую картину, что ежедневно открывалась взору этой удивительной женщины: аллеи аккуратно подстриженных деревьев, фонтан Дианы; слышать те же звуки: пенье птиц рядом с прудом Карпов, плеск воды. Единственное, чего невозможно услышать, это королевскую охоту, незабываемый тембр голоса Людовика XV, неотразимый, немного хрипловатый, лай собачьей своры, рожки егерей. Теперь здесь царит полная тишина, а комнаты, тускло освещенные холодным солнцем, даже летом кажутся холодными и почти совершенно темными.

Когда-то все было совсем не так: в покоях маркизы всегда были оживленными, всюду толпились посетители и придворные. В ее комнатах было совсем не так пусто, как теперь, наоборот -- тесно из-за многочисленных коллекций, рисунков, вышивок, набросков, планов и карт. Люди, птицы, животные, письма, украшения, косметика, книги -- все, что только можно себе представить. И кругом -- бесчисленное множество цветов, ароматом которых буквально пропитан воздух… Стены ее покоев, когда-то окрашенные в нежнейшие пастельные цвета, покрывала очаровательная живопись Мартена. Прежней осталась лишь деревянная обшивка и планировка. Сохранилась даже небольшая комнатка горничной.

Мадам Помпадур покровительствовала писателям и художникам совершенно в духе традиций ушедшего Ренессанса. Она вдохновляла современников, была истинной ценительницей изящного искусства, обладала эрудицией и невероятной энергией, а интуиция маркизы была достойна настоящей творческой личности. При ней художники старались выложиться без остатка, она же, если и высказывала новые идеи, то в такой деликатной форме, что никогда никто не смог бы пожаловаться, будто она задела чье-то самолюбие. И при всем маркиза испытывала постоянную нужду в деньгах, хотя в это трудно поверить историкам. Утешает только то, что и немногие из современников мадам Помпадур верили в это. Она же отзывалась о королевской щедрости следующим образом: «Да, он никогда не отказывается поставить свою подпись под суммой в миллион. Главное, чтобы она не была оплачена из его собственного кошелька». Денег ей все время не хватало, а когда она умерла, в ее комнате обнаружили несколько луидоров; больше ничего не осталось.

Правда, осталась огромная коллекция произведений искусства, которой хватило на несколько музеев, и ее распродали в течение восьми месяцев. Искусство было жизнью мадам Помпадур, забывая о насущном хлебе. В отличие от другой королевской фаворитки -- мадам Дюбарри и от королевы Марии-Антуанетты она всегда расплачивалась полностью с деятелями искусства, работавшими по ее заказам. После ее смерти не осталось ничего, хотя и принято утверждать, будто маркиза стоила Людовику XV 36 миллионов ливров, однако почему-то совершенно не учитывается тот факт, что все эти художественные коллекции и многочисленные дома были построены вовсе не на принадлежащих ей землях и, соответственно, отошли к королю. В результате коллекции стали неплохим вложением капиталов для страны, если бы не одно «но». Все, что было создано мадам Помпадур в период революции 1789*-*1794 гг. было растащено или просто безжалостно уничтожено. Фонтенбло был разрушен почти до основания, а вещи, принадлежавшие маркизе, разошлись по многочисленным частным коллекциям зарубежных собирателей.

Страсть маркизы ко всему прекрасному передалась и королю. До нее он как будто не интересовался искусством: не читал книг, не желал учить музыке детей, даже о политике не говорил вне стен своего кабинета -- боялся, что сплетни разойдутся по всей стране, и вдруг внезапно для него, как и для нее, творчество превратилось в отдушину. Охоту он обожал и мог говорить о ней бесконечно, благо и предмет для разговоров представлялся совершенно невинным. Конечно, для человека действительно культурного и образованного этого было совершенно недостаточно. И здесь также не обошлось без влияния маркизы. Она не могла смотреть, как терзается Людовик, и выбрала специально для него тему для разговоров, чтобы он мог говорить, не опасаясь ничего. По ее инициативе, а несколько позже и самого короля покупались и постоянно обновлялись и реставрировались дворцы и дома, приобретались шедевры живописи и скульптуры, разбивались новые, роскошные парки и сады. Постоянно обновлялись и личные покои короля. Для их достойного обрамления служили картины, новая мебель, серебро и бронза, статуи и вазы. И как же королю было не любить лестницу маркизы Помпадур, если, поднимаясь по ней, он знал: в ее покоях обязательно приготовлено нечто совсем новое, изумительное, будь то чудные безделушки или новый проект, придуманный прекрасной маркизой. Мало того, из этого нового ему придется даже выбирать то, что понравится больше всего.

Кроме того, с мадам Помпадур он никогда не скучал: в искусстве вести светскую беседу равных ей не было. До нее никто и никогда не давал королю возможности узнать, как можно наслаждаться общением с человеком: этого не умели ни его прежние фаворитки, ни королева. Он никогда до этого он столько не смеялся со своими любовницами. До нее короля могли развлечь только приятели, особенно Морепа и Ришелье. Теперь же Людовик хохотал вместе с мадам Помпадур. У нее была великолепная память, и знала она множество историй, вплоть до полицейских рапортов из Парижа, регулярно поставлявшимся в Фонтенбло, хотя подобные рапорты сильно напоминали нынешнюю привычную для всех желтую прессу. Маркиза обязательно пересказывала своему любовнику все самое интересное, что вычитывала в отчетах о происшествиях в столице. Помимо этого, существовала еще и цензура и ни для кого в то время не являлась секретом. Маркиза имела право изымать из почты частные письма, что и делала, но исключительно для того, чтобы иметь очередную тему для беседы и возможность развлекать короля.

Когда королю надоедало смеяться, маркиза развлекала его игрой на музыкальных инструментах, пением или зачитывала длиннейшие многочасовые монологи из пьес, поскольку знала их множество. И, хотя Людовик никогда не жаловал театр, однако после общения с маркизой он стал им живо интересоваться. Кроме того, с ней можно было не опасаться неприятных сюрпризов: маркиза всегда приглашала на ужины только хорошо знакомых людей, самых верных друзей и никогда -- незнакомых. А веселая атмосфера будет обеспечена, в этом можно было не сомневаться.

Только одно беспокоило маркизу -- полное несходство темпераментов -- своего и возлюбленного короля. Его характер был пылким, почти испепеляющим, тогда как она -- всегда холодна и сдержанна. Физическая сторона любви не просто не интересовала ее, она утомляла. Каждое свидание превращалось в экзамен, который она постоянно боялась не сдать. Маркиза задолго начинала готовиться к ним, и при этом беспокоилась, что король будет разочарован или как-нибудь догадается об одном из ее дамских секретов. В результате ее и без того слабое здоровье оказалось окончательно расстроенным. Обеспокоенная горничная мадам Помпадур была вынуждена обратиться за помощью к ближайшей подруге маркизы, герцогине де Бранка.

-- Боюсь, она просто убьет себя, -- сказала горничная. -- Я давно замечаю, что мадам питается только сельдереем, трюфелями и ванилью.

-- Такая диета еще никому не прибавляла здоровья, -- согласилась герцогиня де Бранка. -- Сегодня же вечером отправлюсь к ней и как следует отругаю.

Вслед за этим, вечером, маркиза на самом деле получила выговор от обеих женщин, пенявших ей в один голос. Маркиза расстроилась не на шутку и горько расплакалась. Горничной пришлось даже запереть двери, чтобы свидетелем произошедшего не стал кто-нибудь из посторонних. Наконец, мадам Помпадур сквозь слезы произнесла, обращаясь к подруге:

-- Моя дорогая, если бы вы знали, как я люблю его и как боюсь потерять. Я не смогу доставить ему удовольствие, а вы сами знаете отношение мужчин к физической стороне любви и какое значение все они этому придают. Потому я выбрала эту диету. Мне рекомендовали ее как очень возбуждающую кровь, и мне всегда казалось, что этот эликсир помогает мне, хотя и совсем немного…

Герцогиня в ответ произнесла:

-- Тогда дайте и мне взглянуть на это чудодейственное снадобье.

И едва маркиза подала ей коробочку с препаратом, как подруга, сморщившись, презрительно фыркнула и швырнула ее в огонь. Маркиза обиделась, и теперь уже всерьез. Она вновь принялась плакать и сказала в сердцах:

-- Мне хотелось бы, чтобы вы, моя дорогая, никогда не обращались со мной как с малым ребенком!, -- потом же, не выдержав, добавила: -- Вы же совсем ничего не знаете! Король и так уже использует все мыслимые предлоги, чтобы проводить со мной как можно меньше времени. Совсем недавно он провел на моем диване всего полночи, а потом заявил, что слишком жарко и удалился к себе. Он просто солгал мне, я уверена. Он быстро найдет мне замену, я надоем ему!

-- Не сомневайтесь, что в этом случае ваша отвратительная диета никогда не остановила бы его, задумай он уйти от вас. От этого пострадали бы только вы, и ваша смерть ничего не изменила бы, -- резонно возразила герцогиня. -- Я же уверена в другом: мужчин удерживают возле себя вовсе не пылкостью, а мудростью и терпением. Никогда не спорьте с ним, будьте ласковой и обаятельной. Со временем всякая любовь остывает, однако ваша сохранится, потому что ему будет с вами хорошо, и он не сможет без вас обходиться. Сила привычки чрезвычайно сильна, а потому запомните такую простую истину.

Мадам Помпадур после этих слов перестала плакать и сердиться на подругу, понимая, что все ее действия продиктованы исключительно любовью и расположением. Женщины расцеловались, и маркиза обещала больше никогда не изнурять себя диетами, герцогиня же поклялась в свою очередь сохранить все услышанное в тайне.

Она очень быстро поправилась и последовала совету личного врача -- больше двигаться. «Я как будто снова родилась на свет, -- говорила маркиза в восторге. -- Главное, что меня беспокоит, -- это счастье короля. Я действительно обожаю его; он же и сам говорил, что, по его мнению, я излишне холодна. Я бы жизнь отдала, только бы он был счастлив». Время показало, что маркиза чрезмерно беспокоилась о физической стороне любви. Во времена Людовика XV не особенно интересовались этой стороной жизни. Конечно, данная деталь имела весьма ограниченное значение, не больше, чем пища, развлечения, охота или война. То есть, конечно, это было важно, однако не настолько, чтобы испытывать перед свиданиями мистический страх. Однако мадам Помпадур извиняет тот факт, что она просто боготворила своего короля, возведя его на недосягаемый пьедестал. У нее было множество увлечений, способностей, интересов, но все подчинялось только ему одному.

Возможно, кому-то покажется преувеличением, но редко такое встречается: настолько самозабвенное чувство к одному мужчине. О маркизе привыкли говорить, будто ее привлекал исключительно трон возлюбленного, будто для нее главное -- власть и деньги, мишура придворной жизни. Насчет последнего у нее не было совершенно никаких иллюзий. «Злоба, пошлость, все низкое, что только есть в человеческой натуре, -- так характеризовала она двор, беседуя с королем, добавляя: -- Если бы не вы, я бы не выдержала здесь и недели». Да и само благородное воспитание никогда не позволило бы маркизе унизить себя до положения, будто она способна полюбить человека единственно за то, что он был герцогом и пэром Франции; этого было совершенно недостаточно. Она непрерывно тосковала по Парижу и его знаменитым интеллектуальным салонам, так привлекавшим ее и которые она была вынуждена там оставить только ради любви.

Для нее было счастьем просто любить короля, хотя она и не понимала его. Людовик навсегда остался для нее неразрешимой загадкой, в чем маркиза признавалась канцлеру Шуазелю, находясь на смертном одре. Но всю жизнь король был для нее радостью и очарованием. Ее любовь сквозила во всех поступках и движениях: в том, как она гуляла со своим королем, как смотрела ему в глаза. Она верила ему безоглядно, а он хотел соответствовать этой вере. После многих лет близости физическая любовь, естественно, угасла, однако между Людовиком XV и мадам Помпадур остались самые нежные и чистые дружеские отношения, какие только возможны между мужчиной и женщиной в подобном случае.

Они любили друг друга по-настоящему, и, как во всяком брачном союзе, здесь главная роль отводилась мужчине. Но главное -- маркиза всегда была слишком умной и прямолинейной, чтобы заставить себя убедить, будто можно испытывать счастье с одним человеком и при этом не уважать его. Мадам Помпадур всегда, не задумываясь, смогла бы ответить, за какие именно качества он ей нравится. Короля постоянно упрекали как современники, так и потомки в том, что он избаловал ее своим отношением. Возможно, эти слова небезосновательны, но фактом является и то, что она преклонялась перед ним, считая земным воплощением божества. Она так боялась потерять его, стараясь вникать в его интересы, жить его делами. Поэтому маркиза старалась всегда выглядеть бодрой и даже после многочисленных выкидышей не оставалась в постели дольше, чем на два дня. Как же она бросить его, своего любимого, который в эти дни чувствовал себя бесконечно одиноким, проводя вечера без нее, в компании самых близких друзей. Только она была очень хрупкой, а он -- поразительно сильным, и именно это в результате убило ее.

Придворная жизнь была очень утомительной для маркизы: ведь ей никогда не удавалось лечь в постель раньше двух или трех часов ночи. В восемь утра уже пора было подниматься, изысканно одеваться, словно приготовившись ехать на бал, и идти в часовню на службу. Весь долгий день маркиза не могла позволить себе расслабиться, хотя бы и совсем ненадолго: то приходилось встречать неисчислимое множество личных гостей, то наносить непременные визиты к дофину, принцессе или королеве. Иногда мадам Помпадур приходилось писать до шестидесяти писем в день; она же должна была устраивать, а потом проводить ужины. Раз в неделю ей приходилось посещать строительство Фонтенбло, чтобы лично убедиться, что ее поняли правильно, вникать в работы по планировке замка, его территории, и каждый раз от нее требовалось развлекать свиту, контролировать действия рабочих.

Далеко не все обитатели «Чудесного источника» ей нравились, и маркизу никогда не удалось бы обмануть притворной любезностью, как это делал, например, принц Крои. «Из всех фавориток Его Величества она самая милая, и неудивительно, что король любит ее больше, чем кого-либо». Этот зануда никогда не нравился мадам Помпадур, к тому же внебрачная связь короля его сильно шокировала, и он не упускал случая, чтобы выразить свое отношение в циничной, преувеличенно вежливой форме. Любезность же его всегда являлась вынужденной: принц больше всего хотел преуспеть в придворной карьере, оценивая людей преимущественно исходя из соображений полезности того или иного человека. Его дела, как правило, тянущиеся не один год, которыми он непрерывно беспокоил маркизу, решались положительно, но главным образом благодаря его фантастическому, немыслимому упрямству. Мадам Помпадур выносила его с огромным трудом и каждый раз при встрече была неизменно холодна, правда, не только она. Канцлер Шуазель тоже разделял подобные чувства. Если Крои являлся неожиданно к обеду, Шуазель тут же вставал со своего места и располагался между двумя дамами -- сестрой и женой. Женщины так болтали за столом, что искренне удивленному подобным поворотом дел принцу не удавалось вставить в их трескотню ни слова.

И все же, если быть объективным, Крои был молод и слишком благочестив, что извиняет его проступки и склонность делать поспешные суждения о людях. К тому же мы многим обязаны ему: только благодаря мемуарам Крои становятся более понятными отношения между французским королем и его фавориткой. Тем более, что в конце концов принц не удержался и не устоял перед неотразимым обаянием этой прекрасной пары -- маркизы Помпадур и Людовика XV. Он искренне восхищается ими, тем более, что они были удивительно гармоничной и прекрасной парой.

Принц уже без тени лести отмечал, что не может быть женщины прелестнее и интереснее, чем мадам де Помпадур. Он нередко бывал на приемах, устраиваемых королем и его фавориткой. Вместе с ней он сделался раскованнее, чем это было раньше, мог спокойно выслушивать собеседников; выяснилось, что он отличный рассказчик, который может к тому же получать от беседы настоящее удовольствие. А ведь Людовик XV всю жизнь был человеком чрезвычайно стеснительным и часто случалось так, что, вновь встречая близких друзей после долгой разлуки, он совершенно терялся, воспринимая их как людей, с которыми только что познакомился и от смущения задавал вопросы типа: «Как ваше имя?» или «Сколько же лет вашему сыну?» и все в таком роде. В этом случае маркиза всегда приходила на помощь королю; он же немедленно обретал уверенность в себе и быстро исправлял сложившуюся ситуацию. Поскольку любовники постоянно шутили друг над другом, никому в голову не приходило сомневаться в настоящей природе их отношений, однако почтительность маркизы и ее врожденное благородство не оставляли места для сплетен.

На королевские ужины в Фонтенбло Людовик приглашал главным образом тех дворян, которые побывали с ним в тот день на охоте, всех без исключения; для этого требовалось только подать соответствующее прошение. Обычно приглашенных мужчин было больше, чем женщин, а в целом от 8 до 20 посетителей. Гости, желающие попасть на ужин, собирались около королевских апартаментов и ожидали, когда появится слуга со списком приглашенных: им, удостоенным высокой чести, завидовали те, кому не повезло. Принц де Крои скрупулезно записывал все свои впечатления:

«30 января 1774.

За столом нас было восемнадцать. Справа от меня сидели господин де Ливри, мадам маркиза де Помпадур, король, графиня д’Эстрад, герцог д’Айен, высокая мадам де Бранка, граф де Ноай, г-н де ла Сюз, граф де Коньи, графиня д’Эгмон, господин де Круа, маркиз де Ренель, герцог Фицджеймс, герцог де Брогли, принц Туреннский, г-н де Крильон, г-н Войер д’Аржансон. Маршал де Сакс тоже присутствовал, но не ужинал, а все ходил вокруг и пробовал то одно блюдо, то другое, потому что очень прожорливый. Король по-прежнему зовет его граф де Сакс и все так же его любит, похоже, что он чувствует себя непринужденно. Мадам де Помпадур ему очень предана.

Мы ужинали на протяжении двух часов, все чувствовали себя свободно и раскованно, но из-за стола никто не выходил. Потом король прошел в салон, где приготовил кофе и разлил его по чашкам; слуг там не было, и мы угощались сами. Затем он сел играть в «комету» с мадам де Помпадур, Куайни, мадам де Бранка и графом Ноай. Такие маленькие развлечения королю нравятся, но мадам де Помпадур, похоже, карты терпеть не может и все время старается отвадить его от них. Остальные гости тоже сели играть за два других стола. Король предложил всем сесть, даже тем, кто не играл. Я стоял, прислонившись к ширме, и наблюдал за игрой. Мадам де Помпадур выглядела сонной, и все умоляла его прервать вечер; наконец, в два часа ночи он поднялся и, как мне показалось, сказал ей что-то вполголоса, а потом громко: «Что ж, давайте отправимся спать». Дамы, сделав реверанс, удалились. Он поклонился и исчез в своих комнатах. Все остальные вышли по лестнице мадам де Помпадур и через парадные залы пошли на процедуру официального отхода ко сну, которая состоялась немедленно. При этом у меня сложилось такое мнение, будто помимо парадных покоев в королевском замке имеются прочие, с более интимной обстановкой и куда вход открыт только самым близким друзьям».

В XVIII столетии Фонтенбло являл собой прекрасное, ни с чем не сравнимое зрелище. Здесь жили и развлекались в свое удовольствие несколько тысяч придворных, среди которых большинство были аристократы, в известной степени развращенные дарованными им привилегиями и которых следовало постоянно спасать от скуки приятными занятиями. Если молодой дворянин обладал жаждой деятельности, ему предоставлялось это престижное место, для чего существовали денежные фонды при Государственном департаменте. Кроме того, развлечения не считались чем-то зазорным; наоборот, всячески поощрялись, и если о герцоге Ниверне, выполнявшем сложную миссию в Англии, говорили, что он появляется в обществе «Подобно Анакреону, увенчанному розами и поющему от радости», то это расценивалось как лучшая похвала.

Большинство французских историков убеждены в том, что жизнь дворян в XVIII веке была воплощением бессмысленной роскоши и удивительной беспечности. Если они и страдали от чего-то по-настоящему, то это была только скука, и от нее не было пощады не только придворным, но и король. А поскольку скука расценивалась как ужасная болезнь, то с нею боролись всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Однако если прочитать воспоминания придворных, где описывается Старый Порядок, то можно убедиться в том, что скуке в то время не давалось ни одного шанса. Дворяне с ностальгией описывают свое душевное состояние, и их можно понять: они пребывали постоянно в состоянии душевного равновесия, чувствовали себя вечно молодыми, не зная угрызений совести, нисколько не чувствуя себя теми монстрами и паразитами, которые должны были неизбежно привести всю страну к революции.

Все дни придворных проходили на свежем воздухе, в роскошных тенистых лесах Фонтенбло; вечером возвращались в замок, где их ждали карточные игры, а через огромные распахнутые окна можно было увидеть несравненную панораму -- закатное небо на западе, темнеющие леса, пруды, фонтаны, цветочные партеры. Фонтенбло в то время являлся и замком, и дворцом, резиденцией монархов, символом несокрушимой государственной власти, от которой по-прежнему зависела вся европейская политика. Основными для дворян были четыре вещи: любовь и развлечения, охота и разнообразные азартные игры.

Кстати, любовь тоже являлась разновидностью увлекательной игры, но при этом, естественно, к браку она не имела ни малейшего отношения. О браках принято было уславливаться еще в то время, пока будущие супруги играли друг с другом в детском возрасте. Подобная практика приносила на удивление хорошие плоды. При совместных играх такие дети привыкали к совместному обществу; у них непременно находились общие интересы, и в результате в будущем семейная пара привыкала заботиться об общем благосостоянии. Почти не известно, чтобы после подобного воспитания супруги обоюдно не испытывали, как минимум, дружеского чувства, которое во все времена было залогом прочного брака. Никогда не происходило так, что по причине несходства интересов и характеров жена уходила к родителям или в монастырь; обычно молодые дворяне решали этот вопрос полюбовно: благодаря свободе нравов женщина заводила себе любовника, ее муж -- любовницу, и все были счастливы, пребывая в благостном настроении приятной праздности.

Мужчины не отличались ревнивым характером и позволяли своим женам вести себя как заблагорассудится, только бы не мешали им жить так же свободно. В XVIII веке в ходу следующая фраза: «Я позволяю вам какие угодно вольности, только не лакеев и принцев крови». Если же мужу случалось застигнуть жену с любовником прямо на месте преступления, он ограничивался ироничным выговором: «Мадам, вы ведете себя несколько неосмотрительно. Хорошо, что вас увидел я, но подумайте, что стали бы говорить о вас, если бы на моем месте находился кто-нибудь еще!»

Брак не являлся чем-то принципиальным, и никто не мог понять серьезного отношения к нему. Известен случай с мадемуазель де Ришелье и графом де Жисор. Как и все дворянские дети того времени, они воспитывались вместе и влюбились друг в друга, однако брак не представлялся возможным. Правда, некоторые родственники испытывали жалость к несчастным влюбленным -- Жисор был сыном знатного и к тому же богатого аристократа, маршала де Бель-Иль, но, к несчастью, имел примесь буржуазной крови, в связи с чем герцог де Ришелье даже слышать не желал о том, чтобы с ним породниться. Когда его умоляли согласиться на брак, он только посмотрел холодно и заметил тоном, не оставлявшим места возражениям: «Уж если они так влюблены, то как-нибудь изыщут способ, чтобы отыскать друг друга в обществе». Драмы вообще и любовного характера в частности были знаком дурного тона. В любом случае человек обязан был держать себя в руках и придерживаться хорошего тона -- bon ton. По правилам ревности и собственничества играть было не принято, так могли вести себя только буржуа, но, поскольку они не могли похвастаться благородным происхождением, то им подобные недостатки прощались, как и в том случае, когда человек не мог нести ответственности, к примеру, за физическое уродство.

Любимым развлечением придворных в Фонтенбло являлись и карточные игры. За один вечер около ломберного стола можно было как заработать, так и проиграть целое состояние. При этом принимались какие угодно ставки, и заложить можно было буквально все. Когда участие в играх принимал король, ставки ограничивались от 200 до 1000 луидоров, что было невероятной суммой, которая в течение вечера многократно переходила из одних рук в другие.

И, конечно же, без охоты в знаменитых лесах Фонтенбло, утонченное общество просто не представляло своей жизни. На охоте можно было не только вкусно поесть, но и постоянно поддерживать себя в отличной физической форме. Охота никогда не наскучивала, и никому даже в голову не приходило оценивать ее так, как это зачастую принято в нашит дни -- как вид спорта, только жестокий и в известной степени скучный. Но в XVIII столетии подобное времяпровождение справедливо считалось не сравнимым ни с чем, как невозможно сравнить ни с чем на свете леса Фонтенбло, достаточно вспомнить хотя бы их тенистые аллеи, специально предназначенные для верховой езды, их прекрасные ароматные травы, влажный запах земли. Какое наслаждение ощущать ледяные капли дождя на разгоряченном лице и слышать завораживающие звуки далекого охотничьего рога, вдруг неожиданно увидеть прозрачный лесной пруд с дикими лебедями, которые с царственным равнодушием взлетают и кружатся над головой. Как хорошо вернуться домой после того, как пришлось затеряться в непроходимой чаще, долго любоваться багровым закатом, встретить быстро спускающиеся сумерки, ощутить приятную вечернюю прохладу, когда ты так молод и предвкушаешь приятный вечер при свечах в изысканном обществе дам, похожих на райских птиц. Если пришлось испытать эти непередаваемые ощущения, то никогда уже не забудешь их.

Людовик XV был заядлым охотником. В детском возрасте он отличался таким слабым и хрупким здоровьем, что воспитатели не на шутку беспокоились: он вряд ли дотянет до отроческого возраста. Однако благодаря охоте Людовик стал сильным и выносливым мужчиной. Иногда окружающим начинало казаться, что он нечеловечески вынослив и не знает, что значит уставать. Охота была его любимым развлечением на протяжении 30 лет, и известно, что за год ему удавалось добыть не менее 210 оленей, тогда как волков и кабанов -- бессчетно. Помимо этого, Его Величество был великолепным стрелком и часто охотился на дичь. Известно, что маршал Франции Сакс жаловался, что Людовик XV гораздо больше проводит времени и ведет беседы со своим егерем Ламартром, нежели с ним. Как-то проводя время в лесах Фонтенбло Людовик обратился к Ламартру после того, как ему удалось убить двух оленей:

-- Ламартр, тебе не кажется, что мои лошади устали?

-- Вы совершенно правы, сир, -- ответил егерь. -- Я вижу, что они чуть живы от усталости.

-- А как чувствуют себя собаки?

-- Не лучше, чем лошади, сир.

-- Что поделаешь, Ламартр, придется завтра дать им отдохнуть. Следующая охота состоится послезавтра.

Ламартр мрачно молчал.

-- Вы не расслышали, что я сказал, Ламартр? -- удивленно спросил Людовик. -- Кажется, я вам ясно говорю: на охоту мы отправимся послезавтра.

-- Сир, я вас прекрасно слышу, -- проворчал егерь. -- Я также замечательно расслышал вас и в первый раз. -- Он помолчал секунду, после чего, демонстративно отвернувшись в сторону, сказал так громко, что это услышали все присутствующие: Каждый раз я слышу одну и ту же фразу. Всегда он беспокоится о животных, но еще ни разу я не слышал, чтобы он поинтересовался о том, не устали ли его люди. Это ему и в голову не приходит.

Смотрители Фонтенбло успели подсчитать, что в течение года король успевает преодолеть верхом на лошади, в экипаже или пешком не менее 8100 миль. Иногда ему приходилось откладывать охоту из-за сильных морозов, но прогулки верхом он совершал по-прежнему. Возвращался он примерно через три часа, причем его лошадь выглядела уставшей до полного изнеможения.

.....................................................................

Link to post
Share on other sites

Организатором развлечений в Фонтенбло был герцог де Ришелье, и характер этих праздников нисколько не изменился за 50 лет. Два раза в неделю устраивались театральные постановки, а особо роскошные представления устраивались по случаю рождения, королевских свадеб, военных побед. В это время придворные развлекались на балах, представлениях с фейерверками.

Мадам де Помпадур постоянно была озабочена тем, чем бы еще развлечь Людовика. Для того, чтобы скука не одолела монарха, она организовала частный театр, где в роли актеров были задействованы только самые близкие друзья. Прекрасная маркиза великолепно пела (ее обучал знаменитый Желиотт из «Комеди Франсез»). Врожденный актерский талант мадам с успехом развил драматург старой школы Кребийон. Можно с полным правом утверждать, что маркиза являлась лучшей самодеятельной актрисой Франции. Теперь же для нее представилась великолепная возможность продемонстрировать свой талант Возлюбленному, как называла вся страна Людовика XV (Biename). Друзья тоже с восторгом поддержали идею мадам Помпадур.

Самодеятельный театр сделался неплохим способом провести время. По примеру Фонтенбло самодеятельные представления начали проходить во всех замках Франции, и особенно ими увлекались придворные, которых по каким-либо причинам изгнали из королевской резиденции. Наконец, умение лицедействовать превратилось в умение, которым в обязательном порядке владел дворянин, если только он желал, чтобы окружающие считали его образованным человеком. Мадам Помпадур не пришлось долго выбирать актеров для своего театра: буквально все придворные могли быть актерами, владели игрой на музыкальных инструментах, и не обязательно в королевском замке. Самодеятельную оперу можно было с легкостью поставить даже в глухой провинции. И сами хозяева замков, и их слуги непременно либо умели петь, либо в совершенстве играли на хотя бы одном музыкальном инструменте.

Над убранством театра мадам Помпадур работали известные художники Перо и Буше, над костюмами работал Перроне, парики делал Нотрель. Репетиции мадам проводила в строжайшей секретности, чтобы ее представление стало для короля сюрпризом. Естественно, что Людовик буквально сгорал от любопытства. Ради представления «Тартюфа» он даже вернулся со своей любимой охоты раньше, чем подстрелил оленя, а этот факт говорит о многом! Зрителей в тот январский день 1747 года было совсем немного. Кроме самого Его Величества присутствовали мадам де Помпадур, ее брат Абель, ее дядя, господа Турнеем и маршал Сакс, госпожи д’Эстард и дю Рур. Не получили приглашения на спектакль принц де Конти, маршал де Ноай. Последний был обижен не на шутку и заявил королю, что желает немедленно выехать в Париж и там выплакаться. «Вот отличная идея, -- сказал Людовик иронично, а потом обратился к придворным: «Господа, сегодня граф де Ноай решил возненавидеть двор; он предпочитает выплакаться в Париже у своей женушки, возможно, она его утешит».

В спектакле мадам де Помпадур были заняты, помимо самой прелестницы, госпожи де Сассенанж, герцогиня Бранка и де Пом, герцоги Ниверне, д’Айен, де Круасси, де Мез и де ла Вальер. В оркестре играли слуги и вместе с ними такие высокородные господа, как господин де Сурш и герцог де Шолн. В дальнейшем мадам Помпадур приглашала участвовать в ее постановках королевских оркестрантов. Успех любительского театра был просто оглушительным. Маркиза назвала свой театр «Де Пти Кабине» и стала думать над его дальнейшим репертуаром. Придумала и свод правил для труппы, причем этот документ изучал и Его Величество.

Итак, в домашний театр мадам Помпадур могли быть приняты исключительно опытные актеры; с новичками она даже не желала разговаривать. Нельзя было брать самовольно другую роль, если прочие члены общества с этим не согласны. Прежде чем быть принятым в общество, каждый кандидат должен был сообщить, какими талантами и умениями он хочет поразить высокую публику. Если актер не может играть по каким-то причинам, он не имеет права самостоятельно выбрать себе замену; роль будет отдана другому прочими членами общества. Когда же отсутствующий возвращается, он снова будет исполнять ту же роль, что и до своего отсутствия. От роли нельзя отказываться в любом случае, и особенно тогда, когда она представляется актеру неинтересной и занудной. Перечисленные правила являлись обязательными как для мужчин, так и для женщин.

Работы к постановке должны были определяться актрисами. Они же устанавливали время для репетиций, их количество и день театрального показа. Актеры не имели права опаздывать на репетиции; иначе им пришлось бы платить штраф, размер которого также определяли актрисы. Что касается самих актрис, то им прощались получасовые опоздания, однако более долгое отсутствие влекло за собой штраф, который сама актриса и назначала.

Мадам Помпадур разрешала авторам пьес посещать репетиции, но лишь тогда, когда пьеса ставилась впервые. Если автор пользовался популярностью, а пьеса проходила с успехом, то автор приглашался на каждую постановку.

Регулярно, один раз в две недели, в Фонтенбло ставились новые пьесы, и так продолжалось весь холодный сезон -- с января до конца апреля. Во всех своих постановках мадам де Помпадур выбирала для себя главные роли, и это было справедливо, поскольку, по всеобщему признанию, по таланту с ней не мог сравниться никто. Между прочим, мужчины, выступающие на сцене, могли легко поспорить с профессиональными актерами, признанными талантами. Считалось, например, что герцог Ниверне ведет свою роль нисколько не хуже Роззелли из «Комеди Франсез». Он настолько эффектно выступал в пьесе Грессе «Le Mechant», что автор просил разрешения присутствовать на спектакле. Это представление особенно развлекало придворных, поскольку в главном герое четко просматривался его прототип -- герцог д’Айен.

А мадам Помпадур, казалось бы, избалованная подобным триумфом, больше всего мечтала хоть раз увидеть на премьере своего спектакля королеву, немножко старомодную, потому что она нисколько не интересовалась новыми модными веяниями, не обращала внимания на многочисленные соблазны придворной жизни. Эта милая женщина знала о существовании театра, но и слышать не хотела о том, чтобы почтить пьесу своим присутствием, думая исключительно о религии и церковных делах. Мадам Помпадур тщетно наносила ей визиты вежливости, и это обстоятельство очень огорчало ее: фаворитка хотела стать членом королевской семьи.

Маркиза была напрочь лишена набожности: не просто не верила в Бога, но и всего прочего, всех ритуалов и церемоний, что были связаны с церковной жизнью. Современники говорили: «Стоит завести речь о религии, и маркиза становится на удивление тупой». И на этой основе мадам де Помпадур решила искать сближения с королевой. Прежде всего она поинтересовалась, не нужна ли королеве помощь на церемонии, что будет проходить в Великий четверг. На этой церемонии королева со своими придворными дамами обмывали ноги беднякам и, выслушав маркизу, Ее Величество сказала, что для мытья ног дам ей хватает. Мадам Помпадур немного расстроилась, но не отчаялась в желании склонить королеву на свою сторону. Она стала добиваться, чтобы в Пасхальное воскресенье на нее возложили почетную обязанность обойти с блюдом присутствующих. Надо сказать, что столь ответственное дело поручали исключительно набожным герцогиням, известным своим безупречным поведением. Мадам Помпадур была убеждена, что уж в такой малости ей не посмеют отказать, а потому немедленно сообщила эту приятную новость мадам де Люинь.

-- Уже все при дворе знают, что именно мне доверят блюдо в воскресенье, -- радостно сообщила она.

Мадам де Люинь немедленно передала ее слова королеве. Та холодно ответила:

-- Король никогда не считал мадам Помпадур пригодной для столь богоугодного дела. У нас уже есть кандидатура. Это герцогиня де Кастри.

Бедной мадам де Люинь постоянно приходилось сглаживать разного рода противоречия и шероховатости, которые постоянно возникали в отношениях между королевой и фавориткой Людовика XV. Также очень высокой честью была поездка в одной карете с королевой и королем в Фонтенбло, и маркиза очень настойчиво добивалась этого. Королева сразу же ответила, что на это она никогда не пойдет. Мадам де Люинь осторожно заметила: «Мадам де Помпадур никогда не решилась бы просить об этом Ваше Величество, если бы знала, что король также не желает ее присутствия. После этого, разговаривая с мужем добросердечная де Люинь как бы невзначай обронила, как, на ее взгляд, маркиза хочет сделать королеве приятное. Наконец, она буквально вырвала у королевы слова, что в том случае, если место в королевском экипаже освободится, то маркизе будет позволено сопровождать первых особ государства. И, конечно же, именно так и случилось, а мадам де счастливая Помпадур отправилась в Фонтенбло с королевой и своим любимым королем. Она была так обаятельна и мила, что по окончании поездки королева смягчилась настолько, что пригласила фаворитку на обед.

И все же никто не мог бы сказать, что королева плохо относится к мадам де Помпадур. Конечно, ее религиозные убеждения не позволяли принять маркизу в качестве участницы церковных церемоний, но театр Ее Величество любила. И она пришла-таки на спектакль, устроенный маркизой вместе с господином де ла Мот, только что получившим маршальский жезл, герцогом и герцогиней де Люинь. Пьесу в этот день выбрал Людовик XV. Возможно, для набожной королевы это была не совсем та пьеса, что она мечтала бы увидеть -- «Модный предрассудок», который изящно, но все-таки высмеивал супружескую верность. Но мадам Помпадур играла просто блестяще, и все зрители были в восторге. Следом за пьесой зрителям показали оперу «Бахус и Эригона». Герцог де Люинь сказал, что маркиза просто очаровательна; «у нее не слишком сильный, но исключительно приятный голосок». Хороша была и герцогиня де Бранка. Из мужских исполнителей наибольшее впечатление произвел на зрителей господин де Куртено, который, по всеобщему признанию, вполне мог бы стать профессиональным танцором.

И так, мало-помалу артисты самодеятельного театра приобретали все больший профессиональный опыт. Им уже хотелось выступать перед многочисленной аудиторией. И такой день настал в 1784 году, когда весь королевский двор находился в Фонтенбло. Театр был устроен в пролете Посольской лестницы, которая соединялась с северным крылом. Этой лестницей пользовались очень редко, не больше двух раз в год, главным образом тогда, когда требовалось с особой торжественностью провести дипломатические приемы или встретить очередную процессию рыцарей ордена Сен-Эспри.

Для того, чтобы сделать театр, воспользовались передвижными сборными конструкциями, и это было очень удобно, поскольку такой театр можно было необычайно легко собрать и разобрать. Макет театра нарисовал гуашью Кошен; рисунок, сделанный в серебристых и голубых тонах, выглядел чрезвычайно изящно. Он изобразил даже сцену из оперы «Асиз и Галатея», на которой выступали мадам де Помпадур и виконт де Роан. На рисунке Кошена маркиза показана в роскошной объемной юбке из белой тафты, по которой были рассыпаны водопады, раковины и ажурные переплетения камышей, в нежной газовой драпировке. Зрители также были детально изображены. Среди них Кошен нарисовал короля, держащего в руках либретто, его друзей. В оркестровой яме художник поместил играющего на фаготе принца Домб, на груди которого красовался орден Святого Духа.

В Фонтенбло ставилось множество пьес, но особым расположением публики пользовались не классические трагедии, а комедии. Мадам де Помпадур с ее тонким вкусом, предпочла бы, конечно, трагедии, но на их представлениях король откровенно скучал, а его желание было для нее законом. Он обожал пьесу «Принц де Нуази», в которой маркиза, переодетая в мужской костюм, сыграла заглавную роль. Она была столь очаровательна, что Его Величество в присутствии собравшихся придворных вышел на сцену и от души расцеловал ее, сказав, что во всей Франции невозможно отыскать более упоительную женщину.

И все же нельзя сказать, что театр мадам де Помпадур был всегда полон, а актеры неизменно счастливы. Однажды, когда мадам Помпадур подготовила к постановке «Танкреда», в королевской семье произошла неприятность: в этот вечер Людовик XV узнал, что принц Чарльз Эдвард, которому Его Величество предписал немедленно покинуть страну, демонстративно отказался уезжать. Благодаря своему упрямству Чарльз Эдвард оказался в Венсеннском замке, и в один день красавец принц сделался национальным героем всех французов, затмив самого короля. Естественно, что Людовик больше и слышать не хотел ни о каком представлении, и мадам Помпадур оставалось только грустить в одиночестве, а ведь она так желала всем сердцем развлечь Его Величество.

А потом произошло еще одно ужасное несчастье, когда театр мадам де Помпадур лишился одного из своих лучших актеров, да к тому же близкого друга Людовика V господина де Куаньи. Как-то утром, когда проходила церемония королевского одевания, мажордом сообщил королю, что его друг погиб на дуэли. Людовик пришел к мадам де Помпадур, пробыл у нее совсем немного и ушел с заплаканными газами: он мог позволить себе плакать только у нее; никто из придворных не должен был видеть, что и король бывает иногда глубоко несчастен, ведь, как известно, французские монархи привыкли руководствоваться поговоркой, что «счастье и несчастье для сильного равны», а потому подданные не должны видеть никакого проявления чувств.

Людовик чувствовал себя беспомощным перед лицом свалившегося на него несчастья: ведь принц де Домб, убийца де Куаньи вовсе не был так виноват в случившемся. Куаньи и де Домб, коротали вечер, как это принято в Фонтенбло, за игрой в карты, и случилось так, что первый проигрался весьма серьезно. В запале игры Куаньи потерял голову и воскликнул: «Вы, сударь, ведете себя, как и ваши предки -- batards!» Это было серьезное оскорбление, удар ниже пояса: при дворе всем было известно, что принц де Домб -- незаконный сын Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Принц решил не портить вечеринку окружающим и ничего не ответил на оскорбительный выпад, а когда придворные начали расходиться на отдых, подошел к Куаньи и произнес ему на ухо несколько слов: «Пуасси, point du jour». На рассвете Куаньи был убит, все запланированные представления отменены, а мадам Помпадур целую неделю не вставала с постели, страдая от жесточайшей мигрени.

А потом в благоухающих изысканными ароматами покоях маркизы появился совершенно другой запах, который она ненавидела -- мускусный запах войны, когда с очередного сражения в Фонтенбло вернулся маршал Ришелье. Король благоволил к нему, поскольку тот завоевал для Франции Парму, и теперь мадам Инфанта имела возможность спокойно править в бывших своих владениях. Конечно, ей больше хотелось бы сразу заполучить трон, но на худой конец и такое положение устраивало. Наконец, гораздо лучше обладать статусом правительницы, пусть небольшого королевства; это все же гораздо лучше, чем жить при испанском дворе, где она была просто супругой младшего сына монарха. Так что в целом как инфанта, так и ее муж удовольствовались тем, что есть и были счастливы.

Пока герцог де Ришелье находился в районах боевых действий, маркиза часто писала ему прелестные письма, непременно заканчивающимися чем-то вроде: «Я жду вашего возвращения с большим нетерпением. Не могу дождаться вашего приезда» и проч. И проч. Маркиза тешила себя надеждами, что после всего возвращения герцог станет относиться к ней так, как она этого заслуживает, хотя и не думала, что на этот счет у Ришелье и у нее могут быть разные представления. И вот теперь ей пришлось убедиться: надежды не оправдались в очередной раз.

Дело в том, что при дворе все давно знали: контролировать театр маркизы должен был Ришелье, как первый постельничий. В его обязанности входило устройство королевских развлечений во дворце, и к его же ведомству относилась и Посольская лестница, где постоянно разыгрывались спектакли. В отсутствие Ришелье всеми делами театра занимался герцог д’Омон. Он позволял маркизе и ее продюсеру, герцогу де ла Вальер, брать со склада все, что угодно: театральные украшения и кареты, канделябры и костюмы, мебель и прочие важные безделушки. Каждый раз маркиза отправлялась к королю, держа наготове список взятых со склада вещей, и Людовик подписывал его почти не глядя, но сразу же бросал фразу, которая словно ледяной водой окатывала маркизу: «Ничего, ничего, моя дорогая, подождите совсем немного: вернется герцог Ришелье, и все будет по-другому». Как всегда, Людовик оказался абсолютно прав.

И суток не прошло с тех пор, как в Фонтенбло обосновался герцог Ришелье, как на имя короля поступила докладная записка о злоупотреблениях, которые в его отсутствие совершал господин де ла Вальер. Король ничего на это не сказал, а Ришелье расценил молчание как знак согласия.

Вполне удовлетворенный, он начал действовать так, как считал правильным. Немедленно вышел приказ, подписанный его рукой: с королевского склада не брать ничего, не нанимать ни рабочих, ни музыкантов без письменного разрешения первого постельничего. Это уведомление застало актеров буквально перед репетицией. Те бросились к Ришелье, а герцог невозмутимо заявил, что на мадам Помпадур работать они больше не будут, а потому могут проститься с друзьями и паковать вещи. Ла Вальер воспринял указ Ришелье как личное оскорбление и не удержался от того, чтобы прозрачно намекнуть на то, что всему двору известны отношения между Ришелье и госпожой де ла Вальер. Герцог едва не вспылил, и сказал, что этот факт уже давно секретом не является. Назревала серьезная схватка, и маркиза решила, что пора ей вступить в схватку между разъяренными мужчинами. То, о чем она говорила королю, так и осталось неизвестным, однако на следующий день, когда Ришелье помогал Людовику снимать охотничьи сапоги, Его Величество небрежно поинтересовался, помнит ли герцог, сколько раз в свой жизни он сидел в Бастилии.

Шокированный герцог ответил:

-- Всего три раза, Ваше Величество.

Намек он понял мгновенно и в тот же день отозвал неприятные для маркизы приказы.

В кругу друзей Ришелье не скрывал своего возмущения, говоря, что для него всегда на первом месте стоял придворный этикет, а за время его отсутствия все сильно изменилась, и теперь в государственных ведомствах начнется неразбериха, уж коли король настроен поощрять все злоупотребления в Фонтенбло. Он не мог публично объявить свое недовольство, поскольку они непосредственно касались его служебных обязанностей. Вот только он ничего не может поделать: мадам Помпадур имеет на короля неограниченное влияние.

Несмотря на обиду, герцог Ришелье постоянно держался рядом с маркизой и ее труппой, был неизменно любезен, налево и направо рассыпал комплименты, шутил и смеялся, часто рассказывал о военных историях, внимательно выслушивал господина де ле Вальера. Поражение его как интенданта ничуть не повлияло на его манеру обхождения: по-прежнему он являлся воплощенной любезностью. Никто и подумать не мог, что за кулисами кипело действо и разгорались страсти. Король в свою очередь лично отметил заслуги обиженного господина де ла Вальер, и в честь праздника благословения свечей, удостоил его голубой орденской ленты.

С тех пор маленький театр маркизы действовал еще пять лет, после чего он ей надоел, и она совершенно забросила занятия там. За время своего существования на сцене в Фонтенбло было сыграно 122 представления и 61 оперы и балет. Маркиза заставляла актеров отрабатывать каждую сцену до тех пор, пока не понимала, что актеры начинают играть безукоризненно. Даже самые известные, профессиональные театральные критики, что в театре маркизы Помпадур актеры играют на высочайшем уровне, а сама маркиза -- просто образец совершенства. Благодаря этому театру положение маркизы при королевском дворе значительно укрепилось, и свое поражение перед этой хрупкой болезненной женщиной вынужден был признать даже всемогущий Ришелье. Придворные, если они желали попасть на представление на Посольской лестнице, умоляли маркизу на коленях, выпрашивая билет на спектакль. Те же, кто мечтал опасть на сцену, изощрялись как могли, чтобы добиться вожделенной цели, буквально пускались во все тяжкие. Бывало, что придворные пытались подкупить служанку маркизы, мадам дю Оссе, чтобы та посодействовала им перед своей хозяйкой.

Тем временем в Париже не с таким восторгом вспоминали театр мадам де Помпадур. Мало того, что дворяне, чувствовавшие себя в Фонтенбло как рыба в воде, время от времени намекали на буржуазное происхождение королевской фаворитки, так теперь возвысили свой голос и буржуа, для которых, как известно, большей ценности, чем деньги, просто не существует. Они стали обвинять маркизу в частых сношениях с правительственными чиновниками (не со всеми, конечно, -- со сборщиками налогов), в неоправданно высоких затратах на содержание никому не нужного театра, и это в той стране, где налоги непомерно велики, а большинство населения голодает. К тому же в некотором смысле профессия актера считалась позорной, почти безнравственной. Достаточно вспомнить хотя бы великого Мольера, которому было отказано в христианском погребении только по той причине, что он был актером. Церковь отказывала представителям этой профессии в причастии, а набожный Дофин, если ему и удавалось переступить порог театра, то только после крестного знамения («Изыди, сатана!»).

Слухи разрастались наподобие снежного кома. Уже весь Париж знал, что только одно представление в Фонтенбло на Посольской лестнице обходится государственной казне в несколько тысяч луидоров. Господин д’Арженвиль с упреком заявил: «Благодаря мадам де Помпадур вся Франция пристрастилась к сцене -- как принцы крови, так и буржуазное сословие. Спектакли играют даже в монастырях, что не может не сказаться на воспитании детей, многих из которых воспитывали таким образом, будто они избрали целью своей жизни артистическую карьеру. И все же искать в мадам Помпадур источник зла не хочется, хотя большинство историков склонно обвинять эту женщину во всех мыслимых и немыслимых грехах. Что касается театра, то во Франции он существовал и до маркизы и к тому же пользовался всеобщей любовью. Но с той поры что бы ни делала королевская фаворитка, ее действия оценивались исключительно с точки зрения неправомерности, а то и прямого вредительства.

Оставив театр, мадам Помпадур занялась архитектурой и много сделала для украшения и преобразования Фонтенбло в новом стиле. Благодаря ей утвердился новый архитектурный стиль, который получил развитие и навсегда связан с именем Людовика XVI. Во времена мадам Помпадур во французской архитектуре почти нельзя было увидеть характерных признаков барокко и рококо, но маркиза первой поняла, что и внешнее, и внутреннее убранство дворцовых помещений, включая мебель, тяготеет к большей строгости линий и прямым углам. Специально для этого она послала в Италию своего брата Мариньи, чтобы тот не только познакомился с влиятельными итальянскими людьми, но и досконально изучил особенности итальянской классической архитектуры. Она желала, чтобы на смену арабескам и завиткам, листкам акантов пришли листья лавра. К несчастью, маркиза прожила недолго и не успела завершить свои великолепные начинания, возглавить новое направление в искусстве, а после нее бразды правления перешли в руки малообразованной и не отличавшейся большим умом мадам Дю Барри, а потом и королевы Марии Антуанетты.

А пока вернувшийся из поездки Мариньи стал благодаря маркизе директором дворца в Фонтенбло. Этот человек, которого придворные презирали за его низкое происхождение и при его появлении начинали отпускать шуточки вроде («Вон идет Морской с его лентой голубой») благодаря своей природной честности и упорному труду сумел навести порядок в запутанных королевских финансах, а некоторые дворцовые коллекции открыл для широкого доступа публики.

Теперь, когда ее брат был пристроен, мысли маркизы больше всего занимали ее отец, господин де Пуассон и дочь Александрина. Сельский помещик господин де Пуассон, которого она старалась порадовать чем могла и писала ему бесчисленные трогательные письма и любимая дочурка были для мадам Помпадур светом в окне. Отца она видела редко, он приезжал в Фонтенбло только в такие дни, когда его дочь участвовала в очередном спектакле -- просто полюбоваться на нее.

Дочку маркиза называла «Фан-фан». Она была для матери самым очаровательным и прелестным существом, когда-либо рождавшимся на свете, и эта любовь сквозит в каждой строчке ее писем из Фонтенбло к отцу:

«Сегодня со мной Фан-фан -- мы вместе обедали. Она в порядке. К тому, что я тебе уже говорила, добавить нечего; здесь я беднее, чем тогда, когда жила в Париже… Если бы я хотела быть богатой, деньги, которые уходят на все эти вещи (мебель, книги, картины, скульптуры, которыми мадам де Помпадур украшала Фонтенбло -- прим. авт.), могли бы приносить мне солидный доход, но я этого никогда не хотела. Я не позволю судьбе сделать меня несчастной -- обидеть меня можно только через чувства…»»

«Ты прав, что так редко навещаешь меня в Фонтенбло. Если бы ты знал его лучше, то еще больше невзлюбил бы его».

Мадам Помпадур терпела пребывание в Фонтенбло исключительно из-за огромной любви к Людовику. Ее часто обижали, им подчас даже сам венценосный любовник, когда был не в духе, особенно не стеснялся в выражениях, не задумываясь о том, как больно это может ранить женщину, самоотверженно любящую его. Так, однажды внимание маркизы привлекли дети, увлеченные бриошами -- восьмилетняя Александрина и одиннадцатилетний demi-Луи (batard Людовика XV и мадам де Вантимиль). Неосмотрительно она привела короля, явно пребывавшего не в лучшем расположении духа, взглянуть на двух маленьких очаровательных ангелочков.

-- Посмотрите, как хорош этот маленький мальчик! -- воскликнула маркиза.

-- И что с того? -- буркнул Людовик.

-- Но ведь он -- точная копия своего отца! -- продолжала маркиза, не чувствуя, что надвигается буря.

Людовик помрачнел и процедил сквозь зубы:

-- Да что вы, мадам? Неужели? А я-то и понятия не имел, что у вас были настолько теплые отношения с господином де Вантимилем.

Ответ был очень резким, но маркиза все же решила продолжить разговор, невзирая на то, что с ее стороны это выглядело более чем опрометчиво. Опустив глаза и не смея взглянуть в лицо обожаемому королю, она пролепетала:

-- Эти милые детишки смогли бы стать прелестной парой.

Король так холодно взглянул на нее, словно ледяной водой окатил и ни слова в ответ не произнес. О разговоре с любовницей он забыл в ту же секунду.

-- Он никогда не изменится, -- со слезами в голосе сказала горничной мадам Помпадур, -- Как бы я хотела, чтобы этот милый мальчик стало мужем моей дочери! Я предпочла бы его всем прочим герцогам королевского двора. Мне было бы так приятно думать, что в моих внуках течет моя кровь и его -- Людовика. Большего счастья я и желать для себя не могла бы.

А дальше произошел случай и того хуже. Маркизе все-таки пришлось обратить внимание и на других герцогов, и свой выбор она, наконец, остановила на сыне герцога Ришелье, герцоге де Фронсак. Ответ Ришелье звучал холодно и надменно:

-- Мой сын по матери, -- заявил он, -- имеет честь принадлежать к роду Лотарингских принцев. Прежде чем строить матримониальные планы, касающиеся мальчика, мне придется сначала вести переговоры с принцами нашей семьи.

Мадам Помпадур сразу же поняла намек Ришелье. Конечно, она может рассчитывать на неплохие партии для своей любимой Александрины, но лучшие женихи -- принцы крови и герцоги, пусть даже batards, ей недосягаемы. Ей пришлось смириться и обручить дочь с малолетним сыном герцога де Шолна, герцогом де Пикиньи. Было решено поженить пару, когда невесте исполнится 13 лет. К несчастью в монастыре, где проходило обучение Александрины, с девочкой случился внезапный приступ аппендицита, и мать даже не успела приехать к ней. Александрина скончалась. Ей было всего 10 лет. Для мадам Помпадур это означало конец жизни. Она не находила себе места от горя, и врачи начинали опасаться, что у нее может начаться горячка, а, учитывая слабое здоровье маркизы, не исключено, что она умрет вслед за дочерью. Обожавший внучку господин де Пуассон так и не оправился от удара; он пережил Александрину всего на четыре дня. Тяжело переживал утрату Фан-фан и ее брат Мариньи.

Что касается короля, его гораздо больше беспокоило в это время состояние здоровья маркизы. Он не покидал ее комнат в Фонтенбло ни на минуту, часами не отходил от ее постели и, видя такую искреннюю любовь и привязанность к ней, она вернулась в этот мир. Только ради него. Едва сумев взять себя в руки, мадам Помпадур снова начала появляться при дворе. Она смогла даже выйти на сцену на своей Посольской лестнице. Давали представление «Троянцы», и маркиза, похудевшая и бледная, но по-прежнему блестяще исполняла свою роль. Внезапно она потеряла сознание, и сначала все не поняли, что же стало причиной неожиданного приступа дурноты мадам Помпадур. Только спустя время выяснилось, что в спектакле ей пришлось играть роль матери, потерявшей своего ребенка.

Маркиза до конца жизни не смогла оправиться от этого страшного удара -- смерти дочери. Ей было не для чего жить, будущее не сулило ничего, кроме унылой старости и смерти. Чудес в ее жизни больше не произойдет. Она с невиданной доселе силой стала испытывать пристрастие к кошкам и собакам, и животные платили ей ответной любовью.

Она была просто уставшей женщиной, глубоко страдающей, потерявшей ребенка, но в обществе, как и раньше, пользовалась скверной славой, поскольку носила статус королевской фаворитки. Непопулярность мадам Помпадур стремительно увеличивалась. Если королевской политикой были недовольны, то корень зла всегда искали именно в ней. При королевском дворе быстро расходились пасквильные стишки под названием «пуассонады». Эти, с позволения сказать, опусы никогда не имели автора, и получала их маркиза сотнями. Они были не только бесцветны, но и омерзительно-грязны, да к тому же неоригинальны: в каждом таком стишке обыгрывалось на все лады девичье имя маркизы (poisson, по-французски означает «рыба»), они так и эдак склоняли несчастную женщину, а игра слов не позволит перевести их на русский язык. Любопытно, что авторами большинства памфлетов были сами придворные. Однажды мадам Помпадур остановила в галерее Фонтенбло шефа полиции, своего большого друга. Как обычно, ее окружала целая толпа придворных, и насмешливые молодые люди с издевательскими нотками в голосе поинтересовались, отчего парижская полиция до сих пор не может схватить сочинителя гнусных пасквилей.

-- Господа, -- учтиво ответил шеф полиции, -- В Париже я прекрасно всех знаю, и свои обязанности исполняю очень хорошо. Но, находясь в Фонтенбло, я теряю эту уверенность. -- Он бросил быстрый взгляд на придворных и укоризненно покачал головой

А стихи распространялись из Фонтенбло в Париж с невероятной скоростью. Часто наряду с королевской фавориткой героем этих опусов становился сам король. В глазах народа оба этих имени были связаны неразрывно; им приписывали самые немыслимые прегрешения. Если они устраивали представления или праздники или выезжали на охоту, то, значит, бесконтрольно тратили деньги из казны; если чем-нибудь занимались, то все, по мнению памфлетистов, делалось не так. Если же двор в Фонтенбло забывал о развлечениях, говорили, будто мадам Помпадур ревнует короля к другим женщинам, не хочет, чтобы он видел прекрасные молодые лица. Стоило маркизе предпринять ремонт в Фонтенбло или затеять переделку, то и вслед за этим следовал памфлет о том, что ее строительство выглядит так жалко, что не может быть достойным даже откупщика.

Если маркиза приобретала для Фонтенбло коллекции книг и картин, изумительные произведения искусства, каждый налогоплательщик в стране был уверен: все эти расходы оплачиваются из его кармана. Но самое страшное, что маркиза и на самом деле питала страсть ко всему изящному. Она заводила редких птиц, по ее просьбе в лесу Фонтенбло строились романтичные, увитые цветочными гирляндами павильоны, которые существовали всего одно лето, а потом сносились. Король обожал гулять по павильонам мадам Помпадур. Благодаря ей, он также полюбил все изящное, а главное, как говорили современники, она «привила ему вкус к дорогим предметам временного пользования». И если таково было мнение и принца де Крои, то что говорить об огромной массе простых людей? То, что маркиза не знала себе равных на сцене и вообще в искусстве, являлось дурным тоном, поскольку подобное увлечение имело характер преходящий, да и вложения делать в эту сферу было крайне невыгодно. Одним словом, маркиза прославилась как женщина, умеющая красиво жить, но не более.

Придворные ненавидели фаворитку короля. Например, маркиз д’Аржансон скрупулезно вел дневник, и его единственной целью было как можно эффективнее опорочить маркизу. Его ненависть буквально хлещет через край, когда читаешь заметки господина д’Аржансона о том, как в будущем (он позволял себе только сладкие грезы) мадам Помпадур непременно надоесть королю (ведь должно же это когда-нибудь кончиться!), как она состарится, ее шелковая кожа увянет и покроется морщинами, шея начнет шелушиться, бывшая прелестница станет харкать кровью и вызывать у своего любовника только отвращение. В своей безудержной злости д’Аржансон пишет, что любая вещь, к которой прикасается маркиза, в тот же момент превращаются в прах. Но другие, менее тенденциозные авторы, которые имели возможность ежедневно встречаться с маркизой в Фонтенбло, как один пишут: с каждым днем она выглядела все веселее и прелестнее, и король, как и прежде, считает ее красивейшей дамой Франции.

..............................................

Link to post
Share on other sites

Но если д’Аржансон практически все время проживал в деревне и особой опасности для королевской фаворитки не представлял, то в самом Фонтенбло жили люди более опасные, политики, пользующиеся при дворе огромным влиянием -- Ришелье и Морепа, делавшие все возможное, чтобы осложнить жизнь маркизы. Особенным влиянием на короля пользовался Морепа. Друг детства Людовика, он прекрасно знал его слабости, да к тому же был веселым остроумным собеседником. О мадам Помпадур Морепа говорил: «Она в высшей степени вульгарна, буржуа, забывшая о своем настоящем месте, она сместит всех и каждого, если в скором времени не сместят ее саму».

Он мечтал, чтобы ее сместили как можно скорее, а она, к его удивлению, только приобретала больший вес при дворе. Когда бы Морепа ни появился у короля, он непременно встречал в его кабинете и мадам Помпадур. Она, не считаясь с правилами, могла ворваться в зал, когда маршал и король были заняты работой. Она могла прямо в лицо потребовать от Людовика, чтобы он на ее глазах отменил бы указ, утверждения которого Морепа только что добился. И как бы маршал ни старался доказать свою правоту, король мягко улыбался маркизе и говорил:

-- Господин Морепа, сделайте так, как об этом вас просит мадам.

Конечно, многие королевские фаворитки возражали Морепа, но такой дерзости ни одна из них не позволяла себе. Если ей и приходилось общаться с маршалом, то ее реплики были язвительны. Однажды она в присутствии Людовика с презрением заявила:

-- Господин Морепа, каждый раз после беседы с вами у короля происходит приступ желчи. Так что всего вам хорошего, господин Морепа.

Король ничего не ответил и ни одним словом не поддержал Морепа, а потому тот быстро собрал все свои бумаги и удалился, дрожа от гнева. С того дня между ним и маркизой разгорелась настоящая война. В кругу придворных он высмеивал манеры мадам Помпадур, а, поскольку вдобавок ко всему был еще и неплохим рифмоплетом, то из-под его пера вышли десятки «пуассонад». Все самое жесткое и оскорбительное, что только можно было придумать, сочинил его злобный ум. Гнева короля он не боялся, чувствуя себя незаменимым (кстати, подобной самоуверенностью грешили практически все министры Франции), да и Людовик не любил скандалов, старался по возможности избежать неловких ситуаций, не мог даже намекнуть человеку, что он недоволен, и только когда его терпение окончательно истощалось, ограничивался тем, что посылал письменное уведомление об увольнении.

А мерзкие стишки появлялись буквально каждый день. Как-то сев ужинать, мадам Помпадур, развернула салфетку, в которой обнаружила очередной листок бумаги с похабными словами:

Ирис, Вы благородны и чисты,

И Ваша красота пленяет

И равнодушным никого не оставляет,

Но вы роняете лишь белые цветы.

Этот прозрачный намек был понятен всем придворным (ни для кого из обитателей королевской резиденции не являлось секретом, что маркиза страдает от молочницы). И если до этого вечера маркиза старалась не обращать внимания на подобные опусы, этот до крайности расстроил ее. Сразу после ужина у нее случился приступ лихорадки, а вслед за ним выкидыш. Маркиза расплакалась и сказала королю, что этот Морепа когда-нибудь убьет ее, и все же король не смог удалить от себя пасквилянта, поскольку он давно знал его, находился в дружеских отношениях. С Морепа было приятно работать, и он на самом деле являлся неплохим министром. Оставалось последнее -- объединиться с другим своим врагом -- Ришелье, что маркиза и сделала, поскольку Ришелье ненавидел Морепа еще больше, чем королевскую фаворитку.

Вместе с Ришелье мадам Помпадур сочинила целый меморандум, в котором Морепа обвинялся в растрате и ослаблении французского флота. Доказательства были буквально высосаны из пальца, и Морепа с легкостью удалось доказать собственную невиновность. Мало того, он снова не удержался, чтобы не лягнуть мадам Помпадур: «Я думаю, те деньги, что предназначались для строительства кораблей, давно уже разошлись, но по другим каналам», -- и он весьма выразительно посмотрел на маркизу.

Тогда маркиза решила выступить с открытым забралом и сама отправилась к своему врагу. Между ними состоялся короткий диалог.

-- Я прошу вас пояснить, кому принадлежат все эти отвратительные стишки, -- сразу же объявила маркиза.

-- Как только мне станет это известно, я сразу же сообщу королю, -- насмешливо глядя на нее, сказал маршал.

-- Не слишком-то вы любезны с дамами, к которым благоволит Его Величество, -- сдержанно откликнулась маркиза.

-- О, что вы, мадам, как раз наоборот. Я всегда уважал королевских фавориток, независимо от того, кем они являются.

Через полчаса после этого незапланированного визита о содержании разговора знали все обитатели Фонтенбло. Вечером на балу Морепа спросили, что, мол, прошли слухи, будто утром у него побывал весьма интересный посетитель.

-- Да, -- громко сказал Морепа, рассчитывая, что его услышат все присутствующие. -- Только пусть не надеется: ничем хорошим для нее это не закончится. Как известно, любовницам я всегда приносил одни неудачи. Если припомните, однажды ко мне заглянула мадам де Мальи; так и двух дней не прошло, как на ее месте объявилась ее сестра. К тому же обо мне принято думать, будто именно я отравил мадам де Шатору. Как видите, дамам подобного сорта я не могу принести ничего, кроме несчастья.

На этот раз он зашел чересчур далеко и, кажется, всем, кроме него, это было совершенно ясно. Как и следовало ожидать, эти слова не миновали апартаментов короля. Однако беспечный Морепа на следующее утро проснулся в лучезарном настроении: ему предстояло отправиться из Фонтенбло в Париж на свадьбу. Перед отъездом он повстречался с королем, и Людовик XV как будто выглядел как обычно. Морепа старался развеселить его и, будучи в ударе, заставил Его Величество хохотать чуть ли не до слез. Когда же министр перешел к основной части разговора, сказав, что уезжает на свадьбу, Людовик слегка улыбнулся и сказал: «Ну что ж, желаю вам хорошенько отдохнуть и повеселиться» и вместе с мадам Помпадур и друзьями отправился провести время за чаепитием в павильоне Пруда Карпов. Он очень любил этот уединенный уголок Фонтенбло, с южной стороны примыкавший к Двору Источника. Его Величеству очень нравилось бывать здесь, любуясь на огромных рыб со сверкающей чешуей, величественных и красивых по-королевски, переливающихся самыми невероятными красками. Каждый из этих карпов, ручных и принимавших корм прямо из рук, имел собственное имя – Аврора, Авантюрин, Золотое Солнце, Радужное зеркальце…

После чаепития в павильоне посреди Пруда Карпов Людовик был так весел, что все придворные поняли: Морепа уже вряд ли суждено появиться в Фонтенбло. Сам же Морепа понял это несколько позже, в тот момент, когда министр Людовика XV, граф д’ Аржансон, явился к нему с раннего утра, подняв его, спавшего после праздника счастливым сном праведника, с постели. При виде д’Аржансона Морепа побледнел.

-- Все кончено? – только и смог пролепетать он, в ту же секунду подумав, что никогда в своей жизни не видел ничего, кроме того, что было связано с придворной жизнью и политикой.

Д’Аржансон молча протянул ему записку, в которой знакомым почерком Людовика XV было написано: «Господин граф де Морепа, пообещав самолично сказать Вам, что больше не нуждаюсь в Ваших услугах, этим письмом прошу Вас оставить Ваш пост. А поскольку Ваше поместье в Поншартрене, на мой взгляд, находится чересчур близко от Фонтенбло, то прошу Вас в течение недели удалиться в Бурже, ни с кем, кроме близких родственников, не встречаясь. Не забудьте отправить прошение об отставке господину де Сен-Флорентену. Людовик».

Хотя Морепа и был убит этим известием, он все же нашел в себе силы сохранить невозмутимый вид хотя бы находясь в одной комнате с д’Аржансоном. Спокойно он оделся и уехал. За долгие годы жизни при королевском дворе Морепа успел до мелочей изучить характер Людовика XV. Как только министра просили подать прошение об отставке, он едва ли не в тот же день был вынужден отправиться в изгнание. Король терпеть не мог видеть их хмурые физиономии, особенно в то время, когда у Его Величества случалась какая-нибудь очередная незадача, от которой, как известно, не застрахован никто: в этом случае опальные министры смотрели на него с красноречивым выражением лица, на котором яснее слов читалось: «А ведь я предупреждал». Почти никто не возвращался назад после ссылки и, надо сказать, что Морепа в этом отношении оказался счастливее прочих. Прошло двадцать пять лет, и он снова появился на придворном небосклоне, уже во времена Людовика XVI, сделавшего его своим премьер-министром, что оказалось с его стороны весьма опрометчивым поступком, о котором Его Величеству пришлось пожалеть.

По прошествии нескольких месяцев герцог Ниверне, родственник Морепа, написал мадам Помпадур: «Позвольте мне описать его состояние вдали от Фонтенбло, без общества и какого-либо занятия, в местности, представляющей собой настоящую пустыню, где большую часть года нездоровый воздух, а дороги с ноября по май совершенно непроходимы. Вы очень хорошо знаете, какая хрупкая мадам де Морепа; не проходит и дня, чтобы она не страдала от колик в желудке или острой головной боли, где у нее, вероятнее всего, опухоль такая, как та, что убила ее отца. Случись у нее лихорадка, она умрет прежде, чем прибудет лекарь из Парижа. Иной перспективы у нее и у ее мужа нет, и когда я думаю об этом, у меня щемит сердце. Конечно, я могу растрогать Вас и короля, всегда такого благожелательного и понимающего. Мы просим только об одном, чтобы король позволил ему жить в его поместье в Поншартрене; никто даже и не думает о Париже и Фонтенбло, которые, естественно, останутся под запретом. Поверьте, что и этого наказания будет более чем достаточно…» Далее излияния в том же духе продолжались еще на нескольких страницах с незначительными вариациями.

Маркиза не была обескуражена подобным письмом; она хорошо знала, что чувствительный Ниверне, как обычно, все преувеличивает, но король в такой ситуации оказался более снисходительным и милостивым, нежели от него требовали обстоятельства. Когда он выбирал местом ссылки для Морепа именно Бурже, то рассчитывал прежде всего, что опальному министру окажет поддержку его близкий родственник и хороший друг, архиепископ этого города, кардинал де Ларошфуко. Как и предполагал Людовик, Морепа с супругой проживали в его доме. Так прошло четыре года, а потом король разрешил господам Морепа вернуться в Поншартрен и, надо сказать, что ни у одного из них здоровье нисколько не пошатнулось.

Тем временем обстановка в государстве становилась все более сложной. Осенью 1749 года король решил провести инспекцию своего флота и отправился в Нормандию, где его популярность была по-прежнему велика, чего нельзя было сказать о прочих провинциях Франции. В Гавр он взял с собой мадам Помпадур, оставив супругу в резиденции, однако даже этот факт нисколько не смутил нормандцев. Люди стояли в два ряда от Руана до Гавра – только бы увидеть, как мимо проедет король. Только капеллан королевы, епископ Руана в вежливой форме дал понять Людовику, что пребывание мадам Помпадур под его крышей крайне нежелательно. Из-за этой неприятной заминки королю пришлось отправиться искать другой, более гостеприимный дом для ночлега.

Этот путь оказался долгим и непростым и для того, чтобы вынести его, требовалась огромная выдержка. Придворные не привыкли ограничивать себя ни в чем; они хотели проводить время точно так же, как и в Фонтенбло, а потому королевский экипаж сопровождали гончие и лошади, чтобы Людовик и его друзья могли охотиться; к тому же для них требовались еще и развлечения. По прибытии в Наваррский замок придворным устроил бал герцог де Буйон, а на следующий день с утра король отправился в лес на охоту, вернулся только к ужину. После ужина Людовик велел придворным рассаживаться по каретам и отправляться дальше, чтобы утром уже быть в Руане. В Руане остановки решили не делать и, миновав город под приветственные крики собравшегося народа, проследовали в Гавр, куда прибыли к шести часам вечера.

Однако и конечный пункт не означал отдыха. Сначала придворным пришлось выслушать долгую приветственную речь губернатора Гавра, после чего принять приглашение полюбоваться морем, тем более, что почти никто из друзей короля не видели моря ни разу в жизни. Море встретило их настолько пронзительным ветром, что всем пришлось искать спасение от него в здании городского муниципалитета. Там уже по приказанию губернатора был накрыт стол. На следующее утро, по своему обыкновению, король поднялся рано и пошел в церковь, а мадам Помпадур в это время пришлось встречать представителей городских властей, выслушивать комплименты и принимать подарки. Надо сказать, что жители Гавра принимали ее как особу королевской крови. Начавшись утром, празднества продолжались весь день, а закончились далеко за полночь. Посмотрев поздней ночью на освещенные корабли в гавани Гавра, еще до рассвета весь двор снова отправился назад, в Фонтенбло.

Стоила такая поездка невероятно дорого, и если кто-то из французов воспринял этот факт положительно, то это опять же были сами нормандцы. Остальные же постоянно упрекали короля за подобную вылазку, да еще в компании любовницы. Из-за этого Людовик XV почти прекратил куда-либо выезжать, постоянно проживая то в Версале, то в Фонтенбло, избегая даже показываться в Париже. Король не без основания думал, что все придворные несправедливы к нему, тем более, что столицу буквально лихорадило из-за беспорядков. Создавшаяся ситуация грозила вот-вот разразиться мятежами; для этого было достаточно всего одной искры. Вскоре повод для волнений представился, когда у одной добропорядочной семьи неожиданно исчез маленький мальчик. Всем было известно, что полиция время от времени проводит облавы на беспризорников и проституток, отправляя их в Канаду на поселение. Люди предполагали, что за каждого отловленного полицейские получали денежное вознаграждение; в Париже родители боялись выпускать детей из дома, считая, что по ошибке или же умышленно их могут схватить. Когда же у одной из семей действительно пропал ребенок, его мать, обезумев от горя, сумела переполошить всех соседей, и весь квартал вспыхнул наподобие пожара.

Собралась огромная толпа, на все лады проклинавшая мадам Помпадур, стала преследовать ее ставленника Беррье. Беррье едва успел укрыться от разъяренных людей в своем доме. Желая защититься, полицейский комиссар вытолкнул из дома одного из своих подчиненных, который немедленно был разорван толпой на куски. Что же касается самого Беррье, он после этого решил подчиниться судьбе, приказав открыть в доме все окна и двери. Почему-то этот жест отчаяния оказал неотразимое воздействие на восставших. Они вдруг заподозрили, что это может быть ловушка и сочли за благо вовремя отступить.

Беррье, конечно, ни в чем не был виноват, как и его подчиненные, которые не шли против закона, но эти события окончательно укрепили желание Людовика не покидать Фонтенбло, где он чувствовал себя защищенным. В Париж он предпочитал вовсе не ездить, говоря: «К чему мне ехать Париж? Чтобы услышать, как меня на все лады называют Иродом?» Король безумно страдал оттого, что народ ведет себя настолько безобразно. Как и его предки, он привык считать, что связан с народом религиозными узами и, что бы о нем ни говорили, но относился он к своим подданным как отец, а потому и огорчался Его Величество от скверного поведения детей, как и все обычные отцы в этом случае. К тому же он совершенно не понимал, почему ситуация складывается таким образом и не видел возможности переломить их ход.

Людовик жил с мыслью, что Франция является его домом, как и его любимая резиденция Фонтенбло. Если бы короля вдруг включили бы, как и всех простых смертных, в цивильный лист, он бы не на шутку обиделся, как обижаются современные миллионеры, когда государство забирает у них огромный подоходный налог. Конечно, на содержание королевской семьи расходовались огромные средства, однако подданные воспринимали это как должное до поры до времени, пока налоги были невысокими. Однако после долгих семи лет непрерывных войн королю пришлось постоянно увеличивать размеры налогов. Тот, кто был вынужден платить, считал поборы несправедливыми.

Недовольство росло, а Людовик ко всему прочему, как и его предки, не смыслил ничего (да и не желал понимать) в денежной системе. Как-то раз в молодости Людовику довелось увидеть нищету и голод в Париже. Приехав в Фонтенбло и чувствуя постоянные угрызения совести, он не придумал ничего лучшего, как уволить 80 своих садовников, ухаживавших за партерами замка. Ему немедленно сказали, что он поступил в корне неправильно, поскольку теперь и садовники, и их семьи, были обречены на голодную смерть. Пристыженный, король сразу же вернул садовников обратно, но с той поры его не оставляла мысль, что, как бы они ни пытался поступить наилучшим образом, какое бы решение он ни принял, оно при любом раскладе останется неправильным.

Мадам Помпадур тоже пришлось отказать от посещений своего любимого Парижа, приняв защиту Фонтенбло. Она боялась попасть в неловкое положение. Всякий раз, стоило ей прийти в «Опера», как она слышала дружный хор иронических приветствий дворян. Эти приветствия были настолько подчеркнуты и так продолжительны, что в их неискренности сомневаться не приходилось. То же самое происходило, когда мадам Помпадур навещала дочку в монастыре. Когда она возвращалась обратно в резиденцию, ее карета была до самой крыши заляпана грязью, а как-то раз, когда ей вздумалось навестить одного из своих друзей, она столкнулась в дверях дома с толпой, намерения которой были очень прозрачны, и маркиза была вынуждена немедленно покинуть дом через черный ход.

И все же отношение к ней Людовика оставалось неизменным, а потому придворным приходилось смиряться с тем, что их возвышение может состояться только в случае благожелательного отношения к ним королевской фаворитки. Они постепенно привыкли толпиться на Королевской лестнице в Фонтенбло. А мадам Помпадур не хотела помнить зла, встречала посетителей неизменно ласково, с участием выслушивала их, а потом помогала им в силу своих возможностей.

В покоях мадам Помпадур никогда не было стула для посетителей, а потому им, будь они хоть принцами крови, приходилось стоять, и подобная дерзость позволялась только ей. И при этом никому в голову не приходило возмущаться, если не считать двух случаев. Как-то принц де Конти намеренно упал на кровать маркизы, после чего сказал с очаровательной улыбкой:

-- Неплохой у вас матрас.

В другой раз маркиз де Сувре во время разговора с мадам Помпадур, вдруг присел на подлокотник ее кресла со словами: «Я не вижу другого места, где можно было бы пристроиться». Но никто из остальных придворных так и не осмеливался подражать шуткам принцев крови, и мадам Помпадур продолжала принимать гостей таким же образом, как и раньше, потому что ни при каких обстоятельствах не желала изменять себе самой.

Мармонтель в своих мемуарах вспоминает об одном из таких типичных приемов в Фонтенбло у фаворитки Людовика XV. Как-то сам автор воспоминаний вместе с аббатом Берни навестил маркизу во время ее утреннего туалета.

Аббата мадам Помпадур приняла особенно ласково, в качестве приветствия нежно потрепав его по щеке.

-- Bonjour, аббат, -- улыбнулась она, а потом более серьезно обратилась к Мармонтелю, -- Bonjour, Мармонтель.

Тогда Мармонтель был никому не известным, непризнанным писателем и пришел он, чтобы показать маркизе одну из своих рукописей. Маркиза благосклонно приняла его сочинение, пообещав прочитать его в ближайшее время. Когда же Мармонтель снова пришел к ней за рукописью, маркиза, едва увидав его, оставила толпу придворных, которая окружала ее, подошла к писателю и, взяв его за руку, вышла вместе с ним в другую комнату. Они поговорили несколько минут, после чего мадам Помпадур отдала рукопись, испещренную карандашными пометками. Когда Мармонтель вернулся к придворным, его поразили резкие перемены в их поведении, произошедшие в течение этих нескольких минут. Каждый стремился завладеть его вниманием, пожать ему руку, а один старый вельможа неожиданно сказал:

-- Господин Мармонтель, мне хочется надеяться, что своих друзей вы не забудете, когда возвыситесь.

Об особом отношении мадам Помпадур к писателям красноречиво свидетельствует и тот факт, что Вольтер имел собственные комнаты в Фонтенбло. Обладая таким прекрасным другом, как маркиза, он рассчитывал провести в королевской резиденции остаток жизни, в мире и покое. Такое было вполне возможно, поскольку она освободила от материальных забот и Мармонтеля, предоставив ему небольшое жилье, о котором писатель говорил: «Там прошли самые счастливые и плодотворные годы моей жизни».

Что же касается Фонтенбло, то там можно было прекрасно работать представителю творческой профессии уже хотя бы потому, что в замке хранилась замечательная библиотека, которая, к счастью, уцелела во время революции 1789*-*1894 гг. и дошла до сохранилась до настоящего времени в нетронутом виде. К тому же двор в Фонтенбло, всегда такой оживленный, давал возможность затеряться в толпе и таким образом на некоторое время исчезнуть совершенно и заниматься исключительно литературным трудом.

И все же Вольтер оказался настолько опрометчивым и недальновидным, что сам подпилил сук, на котором сидел, хотя это свойство характера мешало ему всю жизнь (как принято говорить, «ради красного словца»…). Вольтер, не удержавшись, написал стихотворение достаточно бестактное, почти неприличное. Оно появилось после победы Людовика XV при Берг-оп-Зооме (1747) и посвящалось отношениям монарха и его фаворитки:

И Вы, и Берг-оп-Зоом -- непобедимы,

И уступить готовы только королю.

Победой окрыленный, в объятья Ваши он спешит.

За ратные труды его награда в Вашем сердце ждет.

Триумф его ничто уж не затмит.

И счастье Ваше день ото дня растет.

Едва королевская семья прочитала эти строчки, стало ясно, что мирному проживанию Вольтера в Фонтенбло настал конец, окончательно и бесповоротно. Ярость королевы, принцессы и дофина были просто неописуемы, а король чувствовал себя поставленным в крайне неловкую ситуацию. Мадам Помпадур, конечно, вряд ли могла разделить чувства королевской семьи; думается, в глубине души она готова была целиком и полностью согласиться с Вольтером, но ей пришлось принять вид раздосадованный. А что еще ей оставалось делать, когда атмосфера в Фонтенбло накалилась до крайней точки кипения? В результате Вольтеру пришлось срочно паковать свои вещи и уносить ноги, пока не поздно. Он уехал к гостеприимному королю Станиславу в Люневиль, а мадам Помпадур вздохнула с облегчением, поскольку ей наконец-то представилась возможность хотя бы немного отдохнуть от взбаламошного философа.

Тем временем какая-то добрая душа сообщила маркизе, что ее учитель и старый приятель Кребийон находится в большой нужде и вынужден влачить нищенское и жалкое существование. Говорят, что он жил в своем крохотном поместье, всеми прокинутый, в компании собак, которых очень любил.

-- Как такое могло случиться, что Кребийон оказался в нужде? -- воскликнула маркиза и сейчас же приступила к активным действиям. Вскоре благодаря ее стараниям Кребийону была назначена пенсия и, кроме того, мадам Помпадур обратилась к нему с просьбой, чтобы тот проследил за образованием Фан-фан. В королевской типографии за короткий срок было издано собрание сочинений старого писателя. Когда Кребийон явился к маркизе, чтобы отблагодарить ее за помощь, то застал ее тяжело больной. Мадам Помпадур, однако, нашла в себе силы принять его, хотя бы и лежа в постели.

Как только старик нагнулся, чтобы поцеловать ее руку, как в спальню вошел Людовик.

-- Боже мой, мадам, я пропал! -- воскликнул в ужасе Кребийон. -- Сам король застал нас вместе!

Людовик оценил шутку, и Кребийон с того дня стал очень симпатичен и ему. Он поддержал фаворитку, когда та обратилась с просьбой написать для «Каталины», пьесы, которую Кребийон начал очень давно, но так и не закончил, заключительный акт. Маркиза прекрасно понимала, что человек гораздо охотнее примет деньги в качестве платы за свой труд, нежели как пенсию. Старик принял предложение с удовольствием и за короткое время завершил работу над пьесой. Затем мадам Помпадур устроила небольшой прием в Фонтенбло, и драматург зачитал свою, уже оконченную пьесу. Не прошло и месяца, как по приказу короля «Каталина» была поставлена в «Комеди Франсез».

Об этом событии услышал и Вольтер, гостивший в Люневилле. Его исступленной зависти не было предела. Он вообразил, что подобную акцию маркиза устроила с одной-единственной целью -- отомстить ему. Чем больше он думал об этом, тем больше укреплялся в том мнении, что мадам Помпадур всеми средствами старалась сделать ему как можно больнее и в конце концов дол такой степени распалился, что готов был убить ее (конечно, если бы в этот момент маркиза каким-нибудь чудесным образом подвернулась ему под горячую руку).

Как водится, Вольтер не скрывал своих чувств, да им не умел делать этого, а потому в Париже очень скоро узнали о его злобе и, естественно, не только его почитатели, но и недруги. Последние немедленно постарались сделать все возможное, чтобы укрепить его в нелепом подозрении, будто мадам Помпадур хотела промучить опального философа. Они хором твердили, что «Каталина» -- это несравненная пьеса, шедевр, хотя, если говорить начистоту, то она была откровенно слабой. Помимо всего прочего, написано произведение было в старомодном духе и тем вычурным языком, на котором не говорили еще со времен классицизма. В результате постановка выглядела претенциозной и нелепой. Мадам Помпадур не могла не отдавать себе в этом отчета, а потому премьеры ожидала с тревогой. Увидеть «Каталину» собрался весь цвет общества, «золотая молодежь», которая во все времена больше интересовалась друг другом, чем какой-то пьесой. Однако существовали еще и критики, и именно они внушали маркизе самые большие опасения. После театра она отправилась к себе домой, а король организовал мальчишник. В десять вечера к нему пришла взволнованная маркиза.

-- Ну, что вы скажете? -- спросил Людовик. -- Удалось нам выиграть наше дело? Премьера оказалась успешной?

-- Полный успех, -- ответила маркиза.

Едва узнав последнюю новость, Вольтер мрачно сказал:

-- Я допускаю, что премьера прошла успешно, но, ручаюсь, второго представления Кребийону не видать.

Он снова ошибся, поскольку вслед за первым представлением прошло и второе, и третье, а всего -- двадцать -- фантастическая для того времени цифра. Вольтер ворчал: «Я никогда не прощу маркизе, что она взялась поддерживать этого старого сумасшедшего».

Чтобы ответить на, как ему представлялось, брошенный вызов, Вольтер написал новую пьесу -- «Семирамиду» с единственной целью: чтобы «Каталина» тем нелепее смотрелась на ее фоне. Вскоре «Семирамида» была поставлена в «Комеди Франсез», а философ, наконец-то прибыл ради этого в Париж из Люневилля. Оказалось, что приехал он к собственному сокрушительному поражению. Провал был полный. Конечно, никто не мог бы не признать, что стихи Вольтера гораздо лучше стихов старого Кребийона, но постановка массовых сцен была осуществлена ужасно. К тому же, едва представление началось, как в зале ясно услышали убийственную фразу из будки суфлера: «Уступите место призраку». Придворные, собравшиеся в зале, тоже старались как могли и в тишине зала то и дело слышались выразительные и довольно-таки смачные зевки. Вольтер едва дождался, пока эта пытка закончилась. Осмеянный и несчастный, он спрятался в ближайшем кафе, но и там то и дело до него доносились недоброжелательные реплики посетителей, хаявших на все лады его пьесу. Всю ночь Вольтер просидел за письменным столом, исправляя куски из «Семирамиды». Вскоре пьеса была поставлена в исправленном виде и была тепло принята. В новой редакции постановка успешно выдержала пятнадцать представлений.

Но и это был еще не конец. В XVIII столетии особой популярностью пользовались разнообразные пародии на пьесы, и вскоре Вольтер услышал, что пародия написана и на его «Семирамиду», причем постановка вскоре состоится в Фонтенбло. Философ был в отчаянии. Едва услышав новость, он схватился за перо и начал писать адресату совершенно неподходящему -- королеве. На нескольких страницах обыгрывалась на все лады одна и та же фраза: «Мадам, я припадаю к ногам Вашего Величества и заклинаю Вас Вашим благородством и величием: не отдавайте меня на растерзание моим врагам и т. д. и т. п.». Видимо, на Вольтера нашло затмение, поскольку королева не просто не любила его, но считала антихристом и разжигателем всего самого дурного, что только можно было себе вообразить. Ответ она написала, и его Вольтер получило очень скоро. Ледяным тоном королева пояснила, что ему должно быть известно: пародии очень популярны в придворных кругах, и Ее Величество не имеет никакого права (да и особенно не желает) запрещать одну из них. И тут Вольер сломался и, раскаявшись, вспомнил о мадам Помпадур. Она немедленно пошла ему навстречу, отменила в Фонтенбло постановку пародии, но, что еще важнее, -- в Париже.

Маркиза писала ему: «Если бы мне и не было известно, что Вы больны, то я наверняка поняла бы это по Вашему второму письму. Вы совершенно напрасно терзаете себя из-за обидных вещей, которые Вам говорят люди, хотя, как мне кажется, Вы уже могли давно к этому привыкнуть. Со всеми великими людьми и во все времена поступали именно так: смешивали с грязью при жизни и превозносили после смерти. Вспомните хотя бы о Корнеле и Расине, к которым относились куда хуже, чем к Вам. Однако я убеждена в том, что Ваше благородство не позволит Вам обидеть Кребийона. Он, как и Вы, обладает талантом и, кроме того, я очень ценю его и уважаю. Вы видите, что я принимаю Вашу сторону, выступая против всех тех, кто обвиняет Вас, но, прошу, не ведите себя подобно им. Я знаю Вас и уверена, что на подобную низость Вы не способны. Вы пишете, что меня тоже преследует злая молва. Я знаю это, но отношусь к сплетням с глубочайшим презрением. Итак, прощайте, друг мой, и берегите себя и, пожалуйста, не гоняйтесь больше за королем Пруссии, хотя Вы и говорите о том, будто он обладает возвышенной душой. Если Вы знаете величие души Вашего господина, то впредь не оставляйте его и, между прочим, подобного поведения я Вам больше не прощу».

Как следовало ожидать, Вольтер и не подумал следовать совету маркизы. Он снова уехал в Германию, обвиняя в своих бедах соотечественников и особенно мадам Помпадур, по вине которой он был вынужден отправиться в свою добровольную ссылку. Еще бы, вот если бы она заставила короля полюбить его, предоставила ему возможность жить в Фонтенбло, как и раньше, то уж, конечно, он не подумал бы уехать. И он снова и снова вымещал злость на маркизе, строча желчные стишки:

Гризетки столь счастливой природа не рожала,

Достойной бордель украсить иль оперную залу.

Расчетливо ее растила бережная мать,

Чтоб с фермером почтенным положить в кровать.

Но бог любви проворною рукой

Ее в монарший протолкнул покой.

Неудивительно, что после таких виршей мадам Помпадур избегала общаться с Вольтером несколько лет, хотя и в этом случае ее великодушие не имело пределов -- Вольтер продолжал регулярно получать пенсию, которую она же ему и назначила. Маркиза была на редкость великодушна, поскольку никогда не страдала комплексом неполноценности; она уважала себя и спокойно шла избранным путем, уверенная в себе и своих силах. Если она чего-то и боялась, то только потерять своего любимого короля.

Однажды она беседовала с Людовиком о политике.

-- Все мои советники -- по натуре республиканцы, -- сказал король с сожалением. -- Правда, пока я правлю, система будет держаться, но что произойдет с нашими детьми, и подумать страшно.

В этот момент в апартаментах появились очаровательные мадам д’Амблимон и мадам д’Эспарбе.

-- А вот и мои крохотные кошечки пришли, -- воскликнула маркиза. -- Поверьте, Сир, они не смогут понять всех этих вещей, о которых Вы мне говорили. Я бы посоветовала Вам отдохнуть от мрачных мыслей на охоте, а прелестными дамами займусь я.

Мадам д’Амблимон считалась при дворе настоящей героиней, поскольку однажды взяла на себя смелость отвергнуть ухаживания короля. После подобного достойного поступка по совету мадам Помпадур Людовик решился подарить красавице дорогое бриллиантовое ожерелье. Он всегда прислушивался к ее советам. Так же и в тот раз, -- услышав предложение отправиться на охоту, он заговорил о егере Ламартре, которого высоко ценил как личность незаурядную. Вскоре к беседе присоединились другие придворные, и король снова и снова начинал рассказ, а мадам Помпадур слушала его по-прежнему предельно внимательно, как если бы слышала эту историю впервые. Все эти беседы по приказу маркизы записывала ее преданная горничная, мадам дю Оссе. Обычно она устраивалась в галерее или же занималась своими прямыми обязанностями. У маркизы не было секретов от нее, и горничная имела право в любое время уходить или приходить, -- когда ей этого хотелось. Мадам Помпадур говорила ей: «Я и король доверяем тебе, и у нас нет секретов от тебя. В твоем присутствии мы можем говорить настолько же свободно, как если бы ты была каким-нибудь домашним животным, например, кошкой».

Мадам дю Оссе не хватало образования, и ее описания бесед короля и его фаворитки даны без соблюдения хронологической последовательности, но врожденная живость ума позволяла ей сохранить тон диалога и, кроме того, она обладала редкой способностью замечать самое главное в разговоре. Эта дама происходила не из знатной семьи, хотя имела благородное происхождение, и существует мнение, что мадам Помпадур знала свою горничную с детства. Скорее всего, госпожа дю Оссе очень нуждалась, если согласилась стать горничной, но ее вполне устраивало ее положение, тем более, что всем было известно, как мадам Помпадур заботилась о своих друзьях, просто знакомых и слугах, и те платили ей преданностью и благодарностью.

Дневник мадам дю Оссе сохранился чудом. Дело в том, что ее брат, господин де Мариньи, решил после ее смерти сжечь дневник со всеми прочими бумаги, недостойными, на его взгляд, внимания. Именно за этим занятием его застал друг, коллекционирующий житейские истории и анекдоты. Друг попросил разрешения взять этот дневник, а Мариньи возражать не стал. Потом этот документ стал собственностью шотландца, проживавшего во Франции -- мистера Кроуфорда, дружившего с Марией Антуанеттой. Кроуфорд привел в порядок записи и выпустил их в 1809 году. К счастью, потому что оригинал был безвозвратно утерян. Однако по этой же причине в подлинность документа большинство историков не верят, мотивируя это тем, что Мариньи просто не мог так легкомысленно распорядиться документами, имеющими непосредственное отношение к его сестре. Но известно также, что господин Мариньи сентиментальностью не отличался. Никто не ставит под сомнение тот факт, что сестру он очень любил; и при этом известно, что ему же было поручено распродать вещи маркизы Помпадур после ее смерти, что тот успешно и сделал, нисколько не посчитавшись с чувствами умершей, когда отдавал в чужие руки наиболее дорогие для нее сувениры.

Можно определенно утверждать только одно: мемуары мадам дю Оссе оставляют впечатление откровенного рассказа, а если их и дописывал кто-либо, то такой человек должен был прекрасно разбираться в особенностях придворной жизни, знать королевские резиденции как свои пять пальцев. В пользу этой версии свидетельствует то, что мемуары госпожи дю Оссе совпадают с воспоминаниями, подлинность которых не вызывает сомнений ни у кого, но опубликованных гораздо позже.

............................................................................

Link to post
Share on other sites

Так, известный драматичный случай описан одинаково и у госпожи дю Оссе, и у прочих свидетелей данной сцены. Речь идет о той ночи, когда королю, находившемуся в спальне маркизы Помпадур, внезапно стало так плохо, что бедная женщина решила, что он может умереть. Увидев, что Людовик тяжело дышит и находится в полуобморочном состоянии, не на шутку перепуганная, мадам Помпадур посреди ночи прибежала к горничной, с помощью которой дала королю капли Гоффмана, тем более что сама постоянно им пользовалась. Когда короля удалось привести в чувство, горничная побежала к доктору Кенэ, проживавшему на первом этаже королевской резиденции. Доктор, убедившись в том, что опасность миновала, помог Людовику добраться до спальни, поскольку в тот момент именно это представлялось самым важным.

Утром Людовик прислал записку любовнице: «Мой дорогой друг, как я понимаю, вы и сейчас сильно встревожены, однако позвольте сказать вам, что мое положение гораздо лучше, а потому не верьте словам доктора». Даже тогда женщины продолжали переживать, как было бы ужасно, если бы король и в самом деле умер и как правильно они поступили, вовремя позвав врача. Скорее всего, и сам Людовик придерживался того же мнения, поскольку врачу он хорошо заплатил, а маркизе преподнес дорогие часы и табакерку, на крышке которой был выгравирован его портрет.

Горничная неотлучно находилась в апартаментах маркизы во время ее непрерывных болезней и, по ее словам, если бы не слабое здоровье, мадам Помпадур могла бы чувствовать себя совершенно счастливой. Чем старше она становилась, тем чаще болела; каждую неделю ей приходилось не менее двух дней оставаться в постели. Широко известна версия, будто маркиза страдала от чахотки, но при ее образе жизни в Фонтенбло заболеть мог и совершенно здоровый человек; что же касается женщины, больной чахоткой, то в этом случае она не дожила бы до сорока трех лет.

У мадам Помпадур постоянно болело горло, ангины, насморки и астма постоянно проходили с высокой температурой. Она постоянно мерзла, и в ее апартаментах постоянно натоплено, огонь в камине горел даже летом. В одном из писем она жаловалась: «В салонах невероятно жарко, тогда как в других местах, наоборот, -- холодно. Поэтому кашляю я даже больше, чем в ноябре». Маркиза постоянно стояла у огня, протянув к нему одну руку, а другую спрятав в муфте. Как и все прочие люди, чувствительные к холоду, она больше мучилась от него летом, чем зимой. Доктора Кенэ мадам Помпадур считала лучшим из своих лекарей; с ним она чувствовала себя лучше, чем с другими и, хотя он традиционно использовал при лечении болезней кровопускание, но в то же время обладал здравым рассудком, что немаловажно, тем более, что знахари, к которым маркиза регулярно обращалась за помощью, часто советовали ей совершенные нелепости, например, поднимать тяжести, что усугубляло ее состояние.

Подобно мадам Помпадур Кенэ покровительствовал философам-энциклопедистам. В знаменитой «Энциклопедии» были даже опубликованы две статьи: о сельском хозяйстве и показаниях в суде. Доктор Кенэ придерживался взглядов Мирабо и вместе с ним возглавлял школу экономистов, которые провозглашали идею «назад к земле». Кроме того, они верили во врожденную добродетельность и полагали, что можно убедить любого жить честно и в то же время как можно меньше управлять людьми. Сам доктор вырос в деревне и полагал, что все несчастья Франции происходят из-за угнетения крестьян, которые в результате низкой себестоимости труда бросают землю и уходят в город. Людовик ценил Кенэ как выдающегося мыслителя. Он так и называл его -- Le Penseur. Правда, король не считал нужным прислушиваться к излюбленным принципам Кенэ, хотевшего пустить все в стране на самотек: Его Величество и так сделал все возможное, чтобы дела во Франции шли именно таким образом.

Как-то раз мадам Помпадур поинтересовалась у доктора:

-- Почему вы все время твердите мне, будто боитесь короля? Ведь он всегда так добр к вам и никогда не подавал ни малейшего повода для страха.

-- Мадам, -- вздохнул Кенэ, -- Когда я нахожусь рядом с ним, меня постоянно тревожит одна мысль: теоретически этот человек может в любой момент приказать отрубить мне голову.

Некоторые историки полагают, и не без основания, что в уютной комнатке доктора Кенэ и родилась французская революция. Он никогда не отказывался принять у себя людей, рассуждавших более чем вольно, и те, естественно, никогда не отказывались от подобных приемов в Фонтенбло. Все философы и ученые, прежде чем дойти до покоев маркизы, по пути неизменно заворачивали к доктору, чтобы обсудить новомодные идеи. Кстати, сама мадам Помпадур тоже регулярно навещала Кенэ и присоединялась к беседе: она хотела общаться с гостями в непринужденной обстановке, потому что в ее апартаменты часто заглядывал король. Мариньи также часто бывал на подобных собраниях, и мемуары госпожи дю Оссе сохранили одну из страшных фраз, типичных для тех, что произносились в комнатах Кенэ. Она звучит тем более кощунственно, если учитывать, что она принадлежала государственному чиновнику: «Эту страну может спасти и разбудить только великий внутренний переворот, хотя я не завидую тем, кто окажется в нем замешан: французы не привыкли делать вещи подобного рода в белых перчатках». Мадам дю Оссе пишет, что в тот момент она всерьез перепугалась, а ее брат, заметив, как она дрожит, успокоил ее: «Для беспокойства не может быть никаких причин. Я знаю этих людей и могу поручиться, что у всех них намерения исключительно добрые, а значит, не могут привести на неправильный путь. У них, пожалуй, существует всего одна проблема, о которой они не догадываются: никто из них не знает, когда следует остановиться».

Кенэ активно знакомил короля и его фаворитку со своими друзьями, например, с графом де Бюффоном, занимавшимся естествоиспытанием. Людовик и мадам Помпадур любили животных, имели множество домашних питомцев -- собак, птиц, обезьян и ангорских кошек, а потому Бюффон не мог не понравиться им. Зная о пристрастии короля к экзотическим животным, Морепа однажды подарил ему двух львов, потом страусов; хотел преподнести и носорога, но за него запросили баснословную сумму, и министру пришлось отказаться от своего намерения. Как-то раз Бюффон заявил, что, по его мнению, животные, как и человек, имеют души. Эта мысль королю понравилась до такой степени, что он публично высказал ее, а потом выслушивал нарекания от иезуитов: дело в том, что статья, защищающая эту точку зрения, была опубликована в одном из томов «Энциклопедии». В результате Бюффону пришлось выбирать между добрыми отношениями с королем или с вольнодумцами-энциклопедистами. Он выбрал Людовика, к которому испытывал искреннюю симпатию.

Мадам Помпадур старалась защитить энциклопедистов от иезуитских нападок всеми доступными ей средствами. Однако не одна она умела играть на чувствах Людовика; дофин, принцессы и королева всячески старались убедить его в том, особенно в минуты переживаний, будто несчастья сыплются на его голову исключительно из-за того, что он позволил появиться в королевстве такому омерзительному изданию, как «Энциклопедия». Кто знает, быть может, они не были так уж далеки от истины?

«Энциклопедия» была запрещена, а вскоре после этого в Фонтенбло гости собрались на званый ужин. В ходе беседы герцог де Лавальер между прочим поинтересовался, не знает ли кто-нибудь из присутствующих состава пороха.

-- Странно, что никого из вас этот вопрос никогда не интересовал, -- заметил он, -- а ведь мы столько времени проводим на охоте в лесах Фонтенбло; кроме того, разве нас не убивают на войне? Так почему бы нам не знать, в результате чего все это происходит?

Мадам Помпадур немедленно поняла, что ей представился один шанс из тысячи и немедленно вставила и свое слово:

-- А меня очень интересует, из чего сделана моя пудра. Не скажете ли мне, Ваше Величество? Нет? А вот если бы Вы не запретили издание «Энциклопедии», мы немедленно могли бы прояснить все интересующие нас вопросы.

Людовик немедленно распорядился, чтобы тома «Энциклопедии» принесли из библиотеки резиденции, и в итоге вся компания целый вечер перебирала увесистые фолианты; каждый хотел узнать, из чего сделана та или иная вещь. После этого случая все, кто раньше оформил подписку на «Энциклопедию», получили свои тома, хотя в продажу они так и не поступили.

Только к концу жизни у маркизы появились сомнения в правильности того, что она делала все эти годы. Она записала в своем дневнике: «Мне страшно, когда я вижу, что стало с моей страной, которую до неузнаваемости изменили все эти философы, энциклопедисты и парламентарии. Сейчас попирается все, что казалось незыблемым; нет больше ни бога, ни короля. А в этом случае может быть только один конец: страна превращается в парию».

Король навещал ее постоянно; ему нужно было хотя бы раз в день перемолвиться с ней хотя бы несколькими словами, а еще лучше -- провести в ее обществе несколько часов, потому что сама беседа с ней была наслаждением. Маркиза почти не выходила из своих апартаментов: она боялась, что в момент ее отсутствия Людовик может неожиданно появиться. А он и приходил неожиданно, пользуясь потайной лестницей и всегда внезапно, как будто из воздуха материализовавшись в толпе друзей мадам Помпадур и наслаждаясь тем смятением, которое каждый раз вызывало его явление.

Как-то раз Людовик поделился с маркизой историей, показавшейся ему забавной. Он неожиданно вернулся от фаворитки в свои покои и обнаружил тем неизвестного человека, чрезвычайно перепугавшегося при виде короля. Он объяснил, что служит булочником и заблудился в огромной резиденции. Королю показалось, что булочник не кривит душой; он дал ему пятьдесят луидоров, а заодно убедительно попросил немедленно забыть об этом досадном инциденте. Мадам Помпадур не было смешно; она прежде всего переругалась при одной мысли о том, что практически любой может при желании проникнуть в апартаменты короля. Когда она поделилась своими страхами с братом, тот не только посмеялся:

-- Я нахожу все это только забавным и не более, -- сказал он, -- но будь уверена, сестрица, что уж я-то за пятьдесят луидоров ничего не пожалел бы.

Король действительно бывал щедр до безрассудства, особенно если речь шла о фаворитке, ее родственниках или друзьях. Увидев женщину, выходящую из комнаты маркизы, он немедленно поинтересовался, какое отношение та имеет к мадам Помпадур.

-- Это моя бедная родственница, -- ответила маркиза.

-- Она, конечно же, приходила просить денег?

-- Что вы, Сир… Единственное, чего она хотела -- поблагодарить меня за все, что мне удалось для нее сделать.

-- Ну что ж, с завтрашнего дня ваша родственница станет получать денежное пособие.

Кажется просто удивительным, как удавалось маркизе поддерживать столь длительные и ровные отношения с королем, обладавшим очень непростым характером. Во-первых, с детства он был болезненно неравнодушен к разговорам о смерти. Считалось, что эта черта характера развилась в нем после того, как за одну неделю он, будучи двухлетним малышом, за одну неделю потерял родителей и брата. Людовик то и дело огорошивал своих подданных разговорами о кончине или похоронах. Однажды на одном из приемов он поинтересовался у старого маркиза де Сувре, где бы тот хотел быть погребенным. Надо отдать должное старику, тот не растерялся и ответил: «Только у ног Вашего Величества».

Даже мадам Помпадур знала: если на короля нашло подобное настроение, лучше в его присутствии вовсе не шутить. Другие же этого не знали и порой попадали в неловкие ситуации. Так, по дороге в Фонтенбло экипаж короля сломался, и он был вынужден на время пересесть в экипаж маркизы, которую сопровождала подруга, очаровательная жена маршала де Мирепуа. Эта дама, как и маркиза считала, что жизнь -- это большой праздник, а сердце существует только для того, чтобы в нем царило постоянное веселье и вечная весна. Однако сейчас рядом с придворными находилось сельское кладбище, и неожиданно Людовик попросил лакея сходить туда, чтобы посмотреть, нет ли свежих могил. Вскоре посланный объявил, что действительно есть, и даже три. Мадам де Мирепуа сочла своим долгом сострить, но получилось это у нее более чем неудачно. Придворная дама сказала со смехом:

-- Надо же, как только об этом подумаешь, как сразу начинают течь слюнки!

При этих словах Людовик, всегда относившийся к ней благожелательно, смерил ее настолько уничтожающим взглядом, что потом мадам де Мирепуа еще долго не решалась заговорить в его обществе.

Другими неприятными, как и естественными для его положения, чертами характера короля были эгоизм и крайняя избалованность. Маркизе не оставалось ничего другого, как только смириться с подобными качествами возлюбленного. Она так старалась развеселить его, но порой и ей не удавалось сделать этого. Рядом с Фонтенбло, в Сёли, она устраивала «сельские» праздники, на которые приглашала только близких друзей. Специально для Людовика она надела роскошное синее платье, усыпанное звездами, устроила потрясающий ужин, сопровождавшийся изумительными звуками клавесина. Когда же ужин закончился, и королева праздника протянула монарху свою ручку, тот демонстративно отвернулся, делая вид, что увлечен угощениями.

Однако мадам Помпадур не пала духом, настояв на том, чтобы Его Величество проводил ее в рощицу. Перед Людовиком и его фавориткой шествовал оркестр, дамы и кавалеры наслаждались чарующим менуэтом, а король при этом шел с мрачным и не сулившим ничего хорошего выражением лица. Увидев пастуха в окружении стада, он с отвращением поморщился: «Кого мы видим? Да неужто это господин де ла Салль?». Пастух сделал вид, что ожидал увидеть кого угодно, но только не монарха. При этом он храбро прочитал в честь Людовика незамысловатый стишок, но король сделал вид, что не заметил его усилий. Далее показалась стайка крестьян с домино и маской наготове, которые предложили королю. Этот жест также был проигнорирован. Ему все это представление надоело. Он откровенно зевнул и отправился спать в скверном расположении духа.

С того дня над маркизой откровенно злорадствовали, особенно те, кого она не сочла достойными быть приглашенными на праздник, даже королева, хотя по натуре была добросердечна и набожна, не удержалась от искушения внести и свою долю в общий хор язвительных насмешек. Что же касается мадам Помпадур, то она просто сделала для себя вывод, раз и навсегда, увеселения подобного рода совершенно не нравятся королю, а значит, нужно придумать для него нечто более интересное. И она действительно придумала. Отказавшись от костюмированных представлений с веселыми пейзанами и пастушками-герцогами, она начала устраивать настоящие сельские праздники. Людовик и маркиза с тех пор часто бывали на деревенских свадьбах, что проходили в имениях фаворитки, и такое зрелище, сопровождавшееся великолепными угощениями, песнями и народными плясками, очень нравилось королю. Кроме того, сердобольная маркиза испытывала необычайное удовольствие, когда ей предоставлялась возможность сделать какой-нибудь ценный подарок в качестве свадебного какой-нибудь бедной девушке.

Еще одной страстью Людовика было строительство. За время его правления в Фонтенбло произошли перемены более значительные, нежели при каком-нибудь другом французском монархе. Благодаря его стараниям, замковый корпус был значительно увеличен: появились новые постройки, новые живописные коллекции. Самые знаменитые художники того времени работали над декоративным оформлением плафона в Зале Совета, который был возведен еще во времена Франциска I. Франсуа Буше изобразил на этом плафоне символическую картину: «Феб, победивший ночь и четыре сезона», на котором было изображено солнце в аллегорическом виде, и его могут скрыть тучи только на время, но потом оно снова победит тьму, после того, как заглянет в нее. И это было также символом неумирающего правосудия, превосходства Солнца над Тьмой. Это произведение, так характерное для духа Фонтенбло, сохранилось до настоящего времени.

Кроме того, скульптурными изображениями и рельефами был дополнен мост Чудесного Источника, перекинутый через небольшую речку Орж. По этому мосту проходила королевская дорога, а потому и выглядеть он должен был очень нарядно. Примыкающий к галерее Корпус Франциска I, выстроенный Приматиччо в 1568 году, был переделан таким образом, чтобы в нем могли ставиться театральные представления, а потому получил название Старой комедии. Именно здесь впервые прошло представление «Деревенского колдуна» Ж. Ж. Руссо (1752) и «Танкреда» Вольтера (1768). Последнюю пьесу Вольтер писал специально для мадам Помпадур. В посвящении он писал ей и о ней: «Сто дней Вашего детства наблюдал я за развитием в Вас индивидуальности и талантов. Во все времена Вы относились ко мне с неизменной доброжелательностью. Следует сказать, мадам, что я многим Вам обязан; более того, я позволю себе поблагодарить Вас публично за все, что Вы сделали для большого числа писателей, художников и других категорий людей заслуженных… Делая добро, Вы проявляли особую проницательность, потому что всегда опирались на собственное суждение». Вряд ли хоть однажды женщина могла удостоиться подобной признательности, которую с такой искренностью выразил этот гениальный человек.

О неравнодушном отношении короля к строительству свидетельствуют слова Крои, который пишет в своих мемуарах: «После королевской мессы он отправился к маркизе, чтобы вместе прогуляться по паркам… Мы с герцогом д’Айеном как раз говорили о парках, заниматься которыми так обожали, когда подошедший король спросил о теме нашего разговора. Герцог д’Айен ответил, что мы обсуждали сельские местечки и что у меня имеется одно такое прелестное близ Конде, которое уже приобретало известность. Король заинтересовался им. Я объяснил, что у меня есть там лес и что я собираюсь перестроить дом на просеке, где под прямым углом сходятся четыре дороги, но не знаю, как это сделать, потому что хочу в середине устроить салон, выходящий на четыре стороны света, и четыре хорошенькие спальни по углам. Королю и здание, и план понравились. Он повел меня показать салон посреди Пруда Карпов и сказал, что я должен построить нечто прелестное, в таком же духе. Он приказал господину Габриэлю принести мне два плана, которые они вместе составили, потом попросил карандаш и бумагу, и я набросал рисунок местности. ОН записал собственные идеи и попросил господина Габриэля поработать над ними. В конечном итоге это продолжалось час или два, и я чувствовал себя совершенно смущенным...»

Что касается строительства и обустройства зданий, то мадам Помпадур тоже относилась к тем людям, что с огромной энергией приобретают дома и занимаются их переустройством. Правда, ни в одном из них, за исключением Фонтенбло, она не задерживалась надолго, поскольку к тому времени находила другой интерес; она постоянно искала чего-то нового. Устраивая павильоны, она прежде всего думала о том, чтобы в этих местах король чувствовал себя хорошо. Везде она устраивала сады, и во всех них, особенно в Фонтенбло, царила удивительная смесь божественных ароматов. По приказанию маркизы в парках высаживали апельсинные и лимонные деревья, желтый жасмин и сирень, цели аллеи гранатов, беседки из роз, окружающие мраморных Аполлонов. Самые лучшие цветы и кустарники привозили маркизе со всей Франции.

Что касается внутреннего убранства покоев, которые выбирала для себя мадам Помпадур, то их отличала изысканная простота. Например, Эрмитаж в Фонтенбло был задуман ею как сельский домик, на окнах которого висели бумажные шторы. Мебель тоже была предельно простой, совершенно незамысловатой, крашеной. В наши дни Эрмитаж в Фонтенбло является собственностью графа де Ноай.

Существует мнение, что маркиза не испытывала особо нежных чувств к этому дому и, скорее всего, потому, что король задерживался в нем редко и почти всегда перед охотой. Прежде чем уехать в леса Фонтенбло, Людовик в охотничьем костюме и в сапогах со шпорами появлялся в домике маркизы, пил чай (злые языки постоянно говорили, что Эрмитаж в Фонтенбло понадобился мадам Помпадур понадобился исключительно для того, чтобы иметь возможность время от времени кормит своего царственного любовника вареными яйцами). После утра, совместно проведенного с маркизой, Людовик и в самом деле целиком отдавался излюбленному увлечению -- охоте, а вечером снова возвращался к мадам Помпадур и даже иногда самостоятельно готовил ужин на двоих.

Маркиза терпеть не могла банальных вещей, была далека от моды на ту или иную вещь, которую все копировали друг у друга или перенимали. Любой предмет мебели или безделушка для того, чтобы произвести на нее впечатление, должны были быть в своем роде неповторимыми, уникальными. Специально для мадам Помпадур создавали новые изумительные краски, например, «розовая Помпадур», «голубая королевская», «Зеленое яблоко», «густая синяя». Формы, из которых изготавливали фигурки из фарфора, поражали своими причудливыми формами и казались сделанными из серебра. Эти предметы работы таких замечательных мастеров, как Пижу, Фальконе, Пигаля, Клодьяна, Каффьери не имеют себе равных и в настоящее время.

Не меньший интерес вызывала у маркизы и гравировка драгоценных камней. По заказам маркизы работал самый лучший ювелир Франции Жак Гуэ. Эту коллекцию драгоценных камней мадам Помпадур завещала Людовику, а сегодня их можно увидеть в Национальной библиотеке в Париже. Гравировки на камнях отражают все события жизни маркизы, которые представлялись ей наиболее важными -- портрет Людовика XV на ониксе, король в образе Аполлона, увенчивающий короной аллегории живописи и скульптуры, любимая собачка мадам Помпадур, победа при Фонтенуа.

С рисунков этих камней маркиза собственноручно сделала гравюры. Она очень любила этот вид искусства и часто занималась им.

Книги в коллекции мадам Помпадур были способы свести с ума любого понимающего в этих делах библиофила. Но маркиза вовсе не собиралась использовать книги как украшение интерьера; она любила чтение, а потому собрание ее авторов могло бы многое сказать о ее характере и душе. Всего в библиотеке мадам Помпадур, распроданный на следующий год после ее смерти, было 3525 томов:

87 переводных томов классической литературы;

25 учебников французской, испанской и итальянской грамматики, а также словари;

844 тома французской поэзии;

718 романов, и среди них «Принцесса Клевская», «Манон Леско», «Том Джонс», «Робинзон», «Принцесса де Монпансье», «Тайные похождения английского двора», «Молль Флендерс», «Милорд Стенли, или Преступная добродетель», «Амелия», «Настоящие сыновья Кромвеля»

52 сказки главным образом Ш. Перро

42 труда по истории религии

5 проповеднических трудов (Фенелон, Бурдалу, Масильон)

783 исторических или библиографических книг

235 музыкальных сборников

215 философских трудов

75 писательских биографий.

О любви маркизы к чтению свидетельствовал и тот факт, что все свои книги она велела переплести в телячью кожу или изящный сафьян красных, синих, золотистых или лимонных цветов. И все они были украшены замками и грифонами, гербовыми знаками маркизы.

Свои вещи сама мадам Помпадур никогда не продавала, и они накоплялись в ее апартаментах в огромных количествах. После ее смерти к продаже были предназначены фарфор и книги, мебель и скульптуры, растения и кареты, лошади и винные подвалы, сундуки с платьями и многие сотни ярды тканей для платьев. Только для подготовления подробной описи имущества маркизы ее адвокатам потребовалось на это 2 года. И сейчас можно с полным правом утверждать: с тех пор ни один из смертных, даже самых богатых, не мог бы похвастаться, что владел бы подобным количеством уникальных неповторимых вещей.

С 1752 года в отношениях короля и маркизы произошли разительные перемены, и началось все с того, что Людовик предложил ей перебраться в новые апартаменты, правда, в том же северном крыле, но этажом ниже и такие роскошные, что по богатству они не уступали настоящим королевским комнатам. Придворные немедленно предположили, и не без основания, что физической близости между королем и его фавориткой настал конец. С этого дня любовники стали друзьями, и даже в своих парках маркиза заменила статуи-Аллегории любви на Аллегории дружбы. При виде подобных перемен даже королева не смогла сдержать язвительной усмешки. В том, что произошло, не сомневался никто, хотя бы потому, что по природе своей маркиза отличалась предельной искренностью, правдивостью и честностью. Пусть это покажется странным, но за все годы, что она провела при дворе в Фонтенбло, ей ни разу не приходилось лгать или кривить душой. Конечно, как и все истинные аристократы, она умела скрывать свои чувства, обладала исключительной способностью сохранять хорошую мину при плохой игре; и в данном случае она не могла солгать, когда речь шла об ее отношениях с возлюбленным.

Конечно, у придворных эта тема вызывала неподдельный интерес, но отнеслись они к ней без вопросов. К тому же, хотя маркиза и покинула королевское ложе, но даже в ее новых апартаментах существовала тайная лестница. Но к этому времени король и сам уже не выглядел лучшим образом, хотя и продолжал ежедневные поездки верхом в лес Фонтенбло. Он не мог быть ни с одной женщиной, кроме мадам Помпадур; она целиком устраивала его, наконец, он действительно любил ее. Он уже не хотел для себя второй женщины, подобной мадам Помпадур, о чем может служить следующий случай. Однажды его познакомился с очень красивой буржуазкой, и та пришлась ему по нраву. В покои короля она явилась, как и было условлено, -- к полуночи. Камердинер, увидев ее, выразил свое восхищение по поводу изысканного наряда и пунктуальности молодой дамы, после чего велел ей немного подождать в королевской спальне. Обескураженная женщина оказалась перед разобранной постелью, и этот факт сразу ее обескуражил. Время шло, короля не было, а дама все ждала, чувствуя себя все более и более неловко. В два часа ночи король появился, но держался с женщиной как со шлюхой; она же привыкла, что к ней все и всегда говорили с уважением, но, как говорится, «вино налито…», а, значит, следовало его пить.

Быстро взглянув на даму, король произнес:

-- Быстро раздевайся и прыгай в постель, а я сейчас вернусь. -- И он отправился на церемонию официального отхода ко сну.

И снова возникло непредвиденное осложнение: дама не умела раздеваться без помощи горничной; она ни за что не сумела бы самостоятельно расстегнуть застежки на спине. Она совершенно измучилась, но все же с превеликими трудами вылезла из платья и улеглась в постель. Так прошел еще час. Потом король вернулся, только одет он был в ночную рубашку.

-- Знаешь, сказал он уставшей женщине, -- ты и правда очень красивая, но сейчас уже три часа утра, а я не так молод, как раньше. Я не смогу удовлетворить тебя должным образом, а потому считаю, что ты должна вернуться в Париж. Быстро одевайся и я сам выведу тебя из дворца.

Прекрасная дама была в бешенстве: она с таким трудом разделась, а теперь следовало снова одеваться! Но король смотрел таким убийственным взглядом, что ей пришлось поднапрячься и выполнить и эту утомительную процедуру. А дальше было и того хуже. Людовик вывел ее из своей комнаты и предоставил самой искать дорогу к выходу среди многочисленных извилистых коридоров. До утра она пробродила в потемках, пока не добралась до своей кареты, и отправилась к друзьям, а на их естественный вопрос, где она была и что делает так поздно, соврала что-то о поломке экипажа. Озлобленную и несчастную, ее приютили и позволили провести остаток ночи на диване.

С тех пор Людовик предпочитал общаться с женщинами из низших слоев общества, такими же прелестными как герцогини, но зато не такими капризными. Они никогда не боялись ревности мужей, не выпрашивали титулы для своих детей, а, получив скромный подарок, были искренне счастливы. Да к тому же они и не знали, кто именно встречается с ними в парке. Только если король по забывчивости появлялся перед любовницами, забыв снять голубую орденскую ленту, приходилось объяснять, что этот человек является родственником королевы, а по национальности он -- поляк. Доктор неоднократно предупреждал короля, что подобные частые занятия любовью, да еще с такой частотой сменяемых, может негативно отразиться на его здоровье. Король на это всегда возражал:

-- Разве не вы говорили мне, что я не нуждаюсь в средствах для повышения возбудимости и что могу заниматься любовью столько времени, сколько мне будет угодно?

-- Боже мой! -- восклицал доктор. -- На самом деле ничто не возбуждает нас в такой степени, как такая частая смена партнерш.

И при всей этой бесконечной череде любовниц король никогда не забывал о своей прекрасной маркизе. Однажды очаровательная как цветок персика девушка, встречающаяся с Его Величеством так часто, что могла беспрепятственно передвигаться по резиденции, а ее портреты, на многих полотнах увековеченные Буше (даже в часовне замковой церкви она взирала на молящихся с картины «Святое семейство»), спросила в фривольном тоне: «А в каких Вы теперь отношениях со старой дамой?» (она имела в виду мадам Помпадур). С этого дня девушка больше никогда не видела короля.

Ко всем этим шалостям короля маркиза относилась очень спокойно, поскольку ни одна из этих необразованных симпатичных девчонок никогда не составила бы ей серьезной конкуренции в борьбе за сердце короля, а это было единственное, в чем она нуждалась по-настоящему. Когда ей жаловались, что король даже простонародные словечки перенимает у своих молоденьких любовниц, например, il y gros (еще бы), то маркиза засмеялась и немедленно ответила: «Il y gros».

Мало того, она даже заботилась о любовницах человека, которого любила всем сердцем. Однажды она попросила мадам дю Оссе присутствовать рядом с одной из женщин во время родов, а заодно назвать имена отца и матери ребенка.

Король, присутствовавший при этом разговоре, расхохотался:

-- Могу вас уверить, прекрасные дамы, что отец его ребенка -- очень славный малый.

В глазах маркизы в этот момент не промелькнуло ничего, кроме бесконечной нежности.

-- Он очень любимый, -- сказала она, -- он -- обожаемый всеми, кто только его знает.

Она подошла к буфету и достала оттуда бриллиантовый эгрет:

-- Подарите ей эту безделушку, Сир, -- сказала она.

-- Спасибо, друг мой, -- растроганно произнес король и поцеловал маркизу.

Маркиза едва не расплакалась из-за этих слов любимого. Она тихо положила ему руку на грудь и тихо произнесла:

-- Это единственное, в чем я нуждаюсь.

А между тем маркизу оставляли силы, и она больше не могла, как и прежде искренне радоваться жизни. С каждым днем ей становилось все хуже. Да и весна, как назло, выдалась дождливая, холодная и туманная. Маркиза жаловалась: "Даже погода жестока ко мне». Она заранее составила завещание, не забыв ни о ком, даже о слугах. Господин Коллен, составляя это завещание, не смог сдержать слез, и эти слезы до сих пор хранит древняя бумага.

В последние дни жизни мадам Помпадур король почти не выходил из ее спальни, а она продолжала принимать гостей, неизменно сопровождая приветствие улыбкой. Когда врачи сказали маркизе, что она умирает, женщина сразу же спросила короля, следует ли ей исповедаться? Сама она не испытывала ни малейшего желания участвовать в этой процедуре, но если король признает, что это действительно нужно, она согласится. Король поднялся, сказав, что обряд необходим, после чего удалился в свой кабинет, оставив умирающую наедине с друзьями. После исповеди маркиза попросила служанок не переодевать, поскольку, по ее словам, такая процедура сейчас слишком утомительна, да и не стоит того. Она исповедалась и, увидев, что священник подошел к двери, произнесла:

-- Подождите еще одну минуточку, господин кюре, мы с вами уйдем вместе.

Это были последние слова в ее жизни. Впоследствии мадам де ла Тур Франкевиль написала Ж. Ж. Руссо: «Погода весь месяц стояла такая мерзкая, что мадам Помпадур было не так грустно уходить из жизни. В свои последние минуты она позволила увидеть, что ее душа была сочетанием силы и слабости, что для женщины неудивительно. Не удивляет меня и то, что сейчас ее оплакивают так же горячо, как презирали и ненавидели при жизни. Французы, преуспевшие во всем, в чем можно, известны также своей непоследовательностью»… Вольтер вторил ей: «Искренняя от природы, она любила короля за то, что он такой, каков есть… Это конец мечты».

А что же сам король? Он умел скрывать свои чувства, но близкие друзья знали: у него огромное горе. Он перестал спать ночами. В день похорон маркизы на улице разразилась настоящая буря. Глядя на неспокойные деревья в широкие окна Фонтенбло, он сказал: «Маркизу в пути ждет плохая погода». Чтобы избавить монарха от печального и неприятного зрелища, его слуги поспешили задернуть все окна. Однако Людовик все же вышел на балкон своей любимой резиденции и видел, как в сгущающейся вечерней мгле удаляется траурный кортеж. Дул холодный пронизывающий ветер, а король стоял без шляпы и плаща. По его щекам струились слезы. «И это все, что я мог сделать для нее», -- сказал он с чувством нескрываемой горечи. После этого Фонтенбло надолго погрузился в бесконечную печаль

Link to post
Share on other sites

Правосудие не прерывается никогда…

Ветер швырнул на подоконник горсть кленовых листьев, и вместе с ними в открытое окно впорхнули темно-фиолетовые нежные цветы, увивающие каменные стены Фонтенбло. Рене не знал, как они называются, но это никогда не заботило его. Один из цветков упал в его руки, на белоснежную шелковую простыню, и он сбросил его с кровати на пол. Он смотрел только на Алена, который не отрывал взгляда от окна, и налетающий осенний, все еще теплый ветер, слегка играл его черными шелковистыми волосами. Рене знал: он не смотрит на него только потому, что не хочет, чтобы брат увидел новое выражение его изумрудных, всегда таких по-мальчишески беззаботных и веселых глаз. Он не хочет, чтобы Рене понял: это новое выражение зовется тоска и безнадежность. Рене, не удержавшись от острого чувства боли, жалости и любви поцеловал его мягкую прядь, но тот так и не повернул к нему голову.

По опустошенным апартаментам беспорядочно металась молодая красивая женщина, черноволосая, с немного растрепавшейся прической, что придавало ей некий пикантный шарм, то и дело спотыкаясь о какие-то коробки и картонки и гневно отшвыривая в стороны попадающиеся ей на пути кресла из белой златотканной тафты. Она нетерпеливо топнула маленькой ножкой, обутой в синий атласный башмачок:

-- Женевьева! Где ты пропадаешь?

-- Она сейчас придет, -- отозвался Ален, небрежным жестом закинув руку за голову и, наконец, отведя взгляд от окна. – Успокойся, Франсуаза, ты успеешь.

-- Да откуда тебе это знать, кузен (mon cousin, mon cher, mon amour)? – она отшвырнула в сторону дорожный плащ. – Тебя вообще, кажется, ничего не волнует? Такое впечатление, что я попала в недавнее прошлое, и вы с Рене ждете, что слуги принесут в постель завтрак. А потом ты, конечно, позовешь его на охоту в твои любимые леса Фонтенбло, с которой, как всегда, ничего не привезешь. Конечно, тебя ведь не интересует добыча. Главное – упиваться бешеным бегом коня среди вековых деревьев, среди цветущих трав и прозрачных источников, чувствовать, как холодные брызги дождя охлаждают разгоряченное лицо. -- И она пропела простенькую старинную песенку:

«Все травы Сёли,

Все розы Флёри,

Все воды Куранса –

Три чуда Франции».

Ален улыбнулся, и вновь на какое-то мгновение Рене узнал эту неподражаемую, обожаемую, улыбку, как солнце, пробивающееся сквозь лед:

-- В глубине души ты не можешь не понять меня, Франсуаза. Да и этой ночью тебя, кажется, все устраивало, самая прелестная из кузин. Успокойся, подожди еще пять минут.

Франсуаза опустилась в кресло, и ее красивое лицо приобрело почти счастливое выражение.

-- Я никогда не забуду этого, -- произнесла она. – Вы с Рене – оба – всегда были бесподобны. А тебя, Ален, я вообще обожаю, ты ведь знаешь. Но сегодня – совсем другой день. Мы ведь договаривались отправиться в Англию. Вроде так шел разговор. Ну ладно, утром для меня стало небольшим сюрпризом то, что вы не едете со мной. Разве я не сделала тебе одолжение? Я доверилась тебе, а ты, вместо того, чтобы позаботиться о моей безопасности привез нас всех в Фонтенбло… Мне всегда казалось, что Англия немного в другой стороне, или я не права? Признаться, ты вывел меня из себя, дорогой мой кузен. Замок без слуг – это нечто очень романтичное! Господин граф, все слуги в отпуске или на улицах с топорами и пиками в руках, а у него, видите ли, ностальгия проснулась! Ты живешь в прошлом или в своей дремучей Бретани! Интендант королевского замка! Блистательный граф д’Антраг, посредник и примиритель верховной власти и фундамента, которым в течение многих столетий являлись сеньоры, аристократия… Кажется, так ты говорил?

-- Верно, -- спокойно произнес Ален. – Что ты мне еще припомнишь, милая кузина? Быть может, черную полосу на моем гербе? Я должен стыдиться самого себя и своих предков? Да, мое имя было популярным в Бретани во времена короля Артура. Может быть, напомнить тебе, что искали король Артур и его рыцари с некрасивыми именами? – Грааль! Перевести тебе значение этого слова? – «Sang royale” – королевская кровь, благодаря которой возник источник Фонтенбло. А теперь его больше не существует вот уже семьдесят лет. Или тоже скажешь, что это мистика?

Черноволосая красавица нахмурилась:

-- Давай, во-первых, по порядку. Сначала по поводу черной полосы в гербе. Ты сам не понимаешь, что это будет камнем в мой огород? Ты делаешь все возможное, чтобы отвлечь меня от поездки. Я знаю, что ты batard. Думается, король и королева знали это не хуже, чем я. А еще твое имя… Тебе никогда не приходилось оправдываться, почему тебя так назвали – самым непопулярным среди аристократов именем, пользующимся особой любовью только в твоей глухой и варварской Бретани. И не стыдно тебе? Конечно, нет. К тому же я тоже могу предъявить тебе счет: я поверила тебе, а ты хочешь бросить меня на растерзание этой дикой толпе. Или ты забыл, как тебе пришлось отправиться в ссылку в свой непопулярный, как и ты сам, Фонтенбло, отвечая за несдержанность языка? Это неактуально, особенно когда думаешь о Версале, вернее, о том, что от него осталось. Ты такой же рыцарь и настолько же безжалостен, как и Франциск I, который встречал свою очередную супругу испанку, стоя на балконе с любовницей – алчной и хитрой.

Она на мгновение замолчала, а потом неожиданно для себя улыбнулась:

-- А как красиво ты, единственный и надменный, покинул это представление господина Бомарше, провожаемый изумленными до возмущения взглядами короля и королевы! И только твой бедный брат бросился за тобой: «Ален, что с тобой?» -- «Я ничего вреднее в своей жизни не видел. Вот увидишь, малыш, эта невинная с вида пьеса исковеркает всю нашу жизнь, чтобы не сказать больше. Если бы я знал раньше! Я, наверное, на время постарался бы забыть о своем происхождении и вызвал бы на дуэль этого продажного писаку, господина Бомарше. Но теперь уже поздно». А теперь же я начинаю понемногу опасаться тебя с твоими мессианскими идеями. Они еще никого не доводили до добра, и революция – порождение тех, кто подобен тебе, одержимых такими же безумными идеями!

-- И твои слова тоже не актуальны, сестрица. Твои слова – тоже из прошлого. – Ален говорил рассеянно, а на его лице блуждала почти счастливая улыбка, как будто он прислушивался к удивительной музыке, которая звучала только в его сознании.

Она же продолжала как во сне:

-- Я вспомнила ту сцену в театре и лицо королевы, тогда еще юное, прекрасное, изумленное, возмущенное. В тот момент я больше всего боялась за тебя. Темноволосый красавец с яркими, как адриатические зеленые волны глазами, за спиной которого шипели: «Ничего, вот скоро придет наше время, и ты первым отправишься под нож». Конечно, оказалось, я не зря беспокоилась: тебя удалили из Парижа в Фонтенбло. Возможно, для твоего же блага (всем известно, как Мария Антуанетта любила Фонтенбло), хотя королева и говорила что-то о твоем возмутительном поведении. А ты… Ты даже ни слова не сказал в свое оправдание: только смотрел на нее мягко (за такой взгляд отдали бы полжизни все дамы Франции) и тонкая улыбка лучом света играла на твоих губах. А потому и ее возмущение растаяло под этой улыбкой, как весенний снег, и кончилось все тем, что она поцеловала тебя в лоб со словами: «Сохраните себя, мое бесценное сокровище. Ваша улыбка стоит всех бриллиантов мира. Уезжайте же скорее, чтобы мне не пришлось оплакивать вас раньше времени»…

Он улыбался, а Франсуаза, обманутая его неподражаемой улыбкой, произнесла, с надеждой глядя в его глаза:

-- Признайся, что ты пошутил неудачно, что это – одна из фраз в твоем духе, нелепая и необдуманная. Ты всегда сначала говорил, а потом думал, совсем как наш король Франциск I. В отличие от Александра Македонского.

-- Я не поеду никуда, Франсуаза, -- спокойно ответил он и не отвел взгляда от ее лица, сразу же ставшего одновременно разочарованным, испуганным, растерянным, рассерженным.

-- Хочешь – оставайся! – почти выкрикнула она. – Защищай в одиночку эти стены и галереи, эти бесчисленные книги и картины, этих павлинов и карпов! Они имеют куда большее значение, чем сестра! Но в конце концов, это ваше с Рене дело, но я еще слишком молода, чтобы умирать. А вас я вообще не понимаю, да и некогда мне понимать. Я знаю только одно: здесь не долее чем через два часа будет рота этих голодранцев, а я не хочу валяться потом в замковом рву с отрезанной головой. Впрочем, я ничего не могу в этом изменить. Ну да ладно, мне пора. Я не забуду вас. – Она приблизилась и поочередно поцеловала юных аристократов. – Тебя, Рене… Тебя, Ален. Вы – самое прекрасное, что было в моей жизни. Прощайте.

Неподражаемо изящным движением она поправила и без того безупречную прическу и взглянула в зеркало.

Раздался тихий стук, и в комнату вошла молоденькая служанка, совершенно скрытая огромной охапкой белоснежных серебристых лилий.

-- Сколько же можно ждать тебя, Женевьева? – воскликнула Франсуаза. – И что это у тебя в руках? Совсем с ума сошла? Лучше бы лишний раз проверила багаж и карету.

-- Это я приказал ей, -- коротко бросил Ален. – Извини, Франсуаза, но кроме Женевьевы, у нас не осталось слуг. Это мне нужно.

-- Да ты – просто больной, кузен! – сказала Франсуаза. – Впрочем… Мне даже жаль, что я не увижу твоей последней шутки.

Ален приподнялся на локте, и его изумрудные глаза потемнели:

-- Шутки? – эхом повторил он. – Для нас всех этот бунт стал одной большой шуткой. Мы все дошутились, моя дорогая. Но теперь все будет по-другому. Так, как это было предсказано Нострадамусом:

«Tard arriue l’execution faite,

Le vent contraire, lettres au chemin prinses:

Les coniurez quatorze d’une fecte,

Par le Rosseau senez les entreprinses».

-- Ладно, -- оборвала его Франсуаза. – С тобой, летящий мой ангел, оставаться еще опаснее, чем с этими… Как их… Санкюлотами. Я уже поняла, что ты решил переписать историю заново, и нам не по пути. К тому же…если я буду продолжать разговаривать с тобой, да еще в подобной манере, то пройдет не меньше часа, а в моем положении это – непростительная роскошь.

-- Где оставить цветы? – робко спросила Женевьева.

Ален жестом показал на постель.

Франсуаза побледнела:

-- Как хочешь, конечно, Ален, но ты – больной! И брата туда же за собой тянешь. Почему бы нам не уехать вместе? Или отпусти хотя бы Рене… Со мной…

Ален молча опустил голову. Его вид, потерянный и растерянный, поразил Рене. Брат никогда не выглядел настолько беспомощным, почти беззащитным, в котором ничего не осталось от того великолепного аристократа, уверенного в себе и бесподобного, остроумного и неотразимого, каким его привыкли видеть – всегда сильного, способного справиться с любой трудностью, с любой проблемой. Приблизившись к Алену, он обнял его. Теперь роли словно изменились, и Рене решил, что брат нуждается в его поддержке.

-- Прости, Франсуаза, мы слишком много видели в сентябре в Париже. – обратился он к разгневанной и перепуганной не на шутку красавице. -- Я не оставлю Алена. Прощай, не будем больше говорить об этом; это слишком больно.

-- Чтобы ты была со мной через пять минут, Женевьева, -- приказала Франсуаза и, резко хлопнув дверью, вышла из комнаты.

-- Да, мадам, -- быстро отозвалась девушка, подходя к постели и осыпая цветами шелестящий и блестящий, как вода, шелк. Лепестки лилий мягко опускались на волосы Алена, превращаясь в подобие ореола и делая его похожим на приготовленную к закланию жертву.

Белые и серебряные цветы с душным, сладким и терпким запахом смерти. Ален откинулся на подушки, и внезапно Рене показалось, будто он и на самом деле, как сказала только что Франсуаза, сходит с ума.

-- Все, Женевьева, -- сказал Ален. – Иди, мадам ждет. Прощай.

Из глаз девушки потоком хлынули слезы.

-- Я никогда не забуду вас, господин граф. Я люблю вас, -- быстро пролепетала она и скрылась за дверью так стремительно, словно боялась сказать что-то еще, что говорить нельзя, невозможно.

-- Очаровательная и милая малышка, -- улыбнулся Ален мечтательно. – Я не хотел бы, чтобы она погибла. Хотя… -- и он замолчал. («Какая в конце концов разница?» – закончил за него Рене).

Рене поцеловал его глаза.

-- Я люблю тебя, -- произнес он. – Правда, в тебе что-то сильно изменилось в последнее время. Неужели это произошло тогда, во время сентябрьских событий? Я знаю: если бы не ты – меня не было бы в живых. Мне тогда показалось: я оказался в городе безумных. Я не узнавал знакомых улиц. Может быть, уже тогда я сошел с ума. Мы шли по городу, среди возбужденной толпы охотников, которые непонятно почему, не чувствовали близкую добычу. Я видел, как растрепанные женщины и оскаленные мужчины громят церкви, выволакивают трупы из усыпальниц и здесь же, на улице, разрывают на куски. Наверное, они съели бы их, как когда-то съели убийцу Генриха IV Равальяка. Нас с тобой они точно съели бы. Почему они не замечали нас? Я видел, как дети играют как в мяч головой кардинала Ришелье… Я видел, как на улицах закалывали ножами, штыками всех, на ком были замечены белые шелковые чулки. Людей нашей породы убивали камнями, рвали руками. Почему они не замечали нас? Я чувствовал, что должен быть вместе с теми, кто был расстрелян за монастырской оградой. Я должен был, слышишь, Ален? Ты ответишь мне, почему ты увел меня оттуда, и почему они так и не заметили нас?

Ален молчал так долго, что Рене уже начинал думать, что никогда не дождется ответа. Он зарылся лицом в ворох удушающих своим ароматом лилий, а чей-то голос пропел в голове: «Твой ангел хочет убить тебя».

-- Ладно, малыш, -- наконец произнес он. – Теперь уже почти все равно, и ты все равно должен все знать… Вот только я не знаю, с чего начать. Мы всегда затруднялись что-либо сказать, когда речь заходила о нашей истории. Я тоже молчал, но до тех пор, пока мы не оказались в обезумевшем Париже и решили покинуть страну. В тот день, когда нам с тобой чудом удалось выйти из города, как когда-то в эпоху Ренессанса Бенвенуто Челлини. Ты ведь помнишь, о чем я говорю?

-- Конечно, -- отозвался Рене. – Когда он ушел от стражников, и те не заметили его. Я всегда считал это сказкой.

-- Я, признаться, тоже, но в тот день мне почему-то показалось, что если когда-нибудь меня спросят о том, как мне удалось избежать сентябрьской резни, то правдивый рассказ в лучшем случае не захотят слушать, в худшем – сочтут меня обманщиком. Я понял, что история моих предков – вовсе не сказка, не выдумка, просто я привык воспринимать их именно так: спасибо нашим учителям-энциклопедистам. Так что Франсуаза совершенно права: мы все виноваты в том, что случилось, но только мы и сможем все изменить. Мы должны ответить за то, что сами стали началом этой революции, мы не имеем права покидать свою страну, ведь ее основали наши с тобой предки – Меровинги. У меня, наверное, нет времени, и я не смогу объяснить тебе все, что я чувствую. Я хочу, чтобы мы с тобой остались здесь, я хочу, чтобы мой Фонтенбло, мой чудесный источник жил и дальше, чтобы он возродился уже через год после того, как здесь пройдет войско этих варваров. Конечно, если ты считаешь, что тебе это не подходит, то можешь уйти. Мне даже немного жаль, что я не позволил Франсуазе забрать тебя с собой. – Ален замолчал и отвернулся.

-- Ты мой брат, -- тихо сказал Рене, не поднимая на него глаз. – И независимо от того, что думаю, я привык подчиняться тебе: ты старше, ты лучше понимаешь, что делаешь.

Ален быстро вскинул голову. Осеннее, ослепительное, последнее в этом году солнце щедро лилось через огромные прозрачные стекла, и пол королевских апартаментов казался золотым; золотые отблески играли на рассыпанных повсюду белоснежных лилиях – символе королевской власти и превосходства, и в этом перекрещивающемся свете – золотом и белом – молодой черноволосый аристократ казался ангелом, неведомо почему решившим посетить этот мир, сошедший с ума. Внезапно он поднял руку, и в солнечных лучах сверкнул изысканный браслет в виде двух дельфинов, устремленных вперед, но не разрывающих тесных объятий до такой степени, что у них было не два хвоста, а всего один, и это было прекрасно. Подобного существа еще не создавала природа.

-- Какая красота! – только и смог вымолвить Рене.

-- Это тебе, Белен, -- произнес Ален, и браслет в его руках начал медленно таять, словно растворяясь в солнечных лучах. – Это все, что у нас есть. Это все, что было. Это все, что мы можем дать тебе. Это то, что спасет тебя и нас всех, так не будь же слишком жесток к нам…

Рене прижался головой к плечу Алена.

-- Ты – самое прекрасное, что было в моей жизни. Без тебя мне ничего не нужно. Только быть с тобой. Жить в лесу, как дикие звери, чтобы никто даже не догадывался, что мы с тобой существуем на свете. Я дышу тобой, я люблю тебя, я – это ты. Для тебя я сделаю все, что угодно. Такого никогда не было и не будет на свете. Только бы держать тебя за руку…

-- Ты не веришь мне? – спросил он.

-- Это больше не имеет значения, я останусь с тобой даже в том случае, если, как решила Франсуаза, ты сошел с ума и намерен защищать замок в одиночку, -- ответил Рене.

В распахнутое окно издалека донеслись крики и ржание лошадей. День был теплым почти по-летнему. Рене видел бездонно-синее, наполненное бесконечным счастьем небо и стаю птиц, свободно реющую над темно-зелеными, с золотыми нитями, кронами леса. Изредка налетающий нежный ветер был похож на ласковый поцелуй.

-- Нет, конечно, -- спокойно отозвался Ален. – Я здесь для того, чтобы совершилось правосудие, которое не умирает никогда.

-- Для этого ты и велел Женевьеве принести столько лилий? – неожиданно догадался Рене. – Ты уже заранее похоронил нас обоих?

Ален кивнул.

-- И как? – спросил Рене.

Ален протянул руку к изголовью постели и достал оттуда два кинжала, один из которых вложил в руку Рене.

-- Ты думаешь, у меня получится? – с сомнением спросил Рене.

-- Я помогу тебе, -- ободряюще улыбнулся Ален. – На самом деле все довольно просто.

-- Ален, -- произнес Рене с трудом, -- мне кажется, я не смогу убить тебя… Я слишком люблю тебя.

-- Это так просто, проще и быть не может, -- серьезно откликнулся Ален. – Нужно всего лишь сжать кинжал в правой руке лезвием вверх, только и всего.

От душного аромата лилий голова кружилась, и на мгновение Рене почувствовал, что ему становится все труднее дышать. В ушах стоял непрерывный звон, а глаза застилала темная золотая пелена. Рене со все возрастающим ужасом смотрел на брата, и вокруг все расплывалось. Он слышал свой голос, но он звучал как сквозь плотную завесу и казался принадлежащим другому человеку:

-- Я не могу… Я никогда не смогу сделать этого…

Он видел только бесконечно сменяющие друг друга призрачные картины: стройный, ослепительно прекрасный силуэт замка, объятого стеной пламени, из которого как будто поднимался темный устрашающий дракон, багровое солнце, отражающееся во всех источниках Фонтенбло, золотоволосый юноша с улыбкой, напоминающей луч света в ледяной воде, его тонкая, пронизанная светом рука с тремя серебряными лилиями, изумрудные глаза Алена, в которых пылало бешенство. Рене слышал только его изменившийся голос, срывавшийся на отчаянный крик:

-- О господи, ну почему я всегда все должен делать сам в этой жизни?

Последним, что услышал Рене, были спокойные и уверенные слова: «Правосудие не умирает никогда. Чудесный источник, а вместе с ним и страна возродится не долее, чем через год, даже если кому-то покажется, что это не так».

Он действовал спокойно и удивительно четко: одновременно нанес удар в сердце брата и сам успел упасть на кинжал до того, как его ослабевшая рука успела бы выронить оружие. Ворвавшийся в окно ветер прошелестел катреном Нострадамуса:

«Все, поздно! Экзекуция свершилась! Нет законов

Для писем, ветра, моего пути:

По воле Аллегорий Первой Галереи стать Драконом.

Все тайны Саламандры Россо мне открыл. Теперь суди!»

Когда санкюлоты вошли в комнату, они увидели, что два юных аристократа, видимо, перед самым их приходом успевших заколоть друг друга, лежат рядом, среди белоснежного шелка и серебристых благоухающих лилий, почти не запятнанных кровью. Прекрасные лица молодых людей хранили безмятежное спокойствие, в открытых, еще не успевших остекленеть глазах, читалось ясное «люблю тебя», а губы были чуть тронуты легкими улыбками. Солдаты остановились, почему-то не решаясь пройти вперед.

-- Что делать, командир Перигор? – спросил один из них.

-- Оставьте все, как есть. Ничего не трогайте, -- откликнулся он. – Некоторые из этих аристократов умеют умирать удивительно красиво. Настоящее произведение искусства. В точности как этот их Фонтенбло…

-- А где же мы остановимся? В замке, рядом с ними?

-- Нет, конечно, -- спокойно произнес Перигор. – На ночь остановимся в деревне неподалеку.

Он вышел из комнаты и тихо прикрыл за собой двери.

-- А здесь – все сжечь, -- негромко приказал он. – Все до основания. Выполняйте немедленно.

А потом командир отряда видел только темные тучи, фиолетовые, с багровым подбрюшьем и оранжевый закат на полнеба, отразившийся в прозрачных озерах и ручьях Фонтенбло. А потом тучи и огонь, охвативший замок, стали чем-то единым, огромным, заполнившим горизонт, превратившись в живое существо, напоминающее дракона. Дракона, наконец, освободившегося от своего заточения, и непонятная, не испытанная до этой минуты тревога и страх проникли в его сердце. С тех пор – он знал – до самой старости, он будет то здесь, то там, то на городских улицах, то на полях сражений, видеть этих молодых людей. Их глаза станут преследовать его и в то время, когда все остальные думают исключительно о своей душе, он снова узнает их на льду замерзшей реки в далекой северной стране, куда он придет вместе с войском новоявленного императора и прочтет в них новое беспощадное выражение. В его мозгу кто-то произнес четко и немного иронично: «Правосудие не умирает никогда».

Эту фразу он вновь вспомнит в той заснеженной стране, в которой против иностранных солдат ведет войну даже сама природа, земля и леса, и погибшие воины превращаются в чистые источники и яростный огонь, беспощадный холод и лед, способный уничтожать. Среди пламени, взметающегося вверх наподобие ужасного темного дракона, он опять услышит спокойные слова: «Правосудие не умирает никогда» и почему-то вспомнит, что после пожара в Фонтенбло сохранилась только галерея, посвященная братьям, – Галерея Близнецов.

Link to post
Share on other sites

А теперь, после Фонтенбло, начну потихоньку рассказывать о замках Луары....

 

Замки Луары — мистическое сердце Франции

Долину Луары обычно награждают многочисленными романтическими эпитетами. Ее называют садом Франции и страной замков. Эта территория представляет собой воплощенный мир искусства, который ярко представляет развитие французской культуры на протяжении сотен лет. Это сама история, воплощенная в камне, но оттого не становящаяся менее живой.

Ни в одном другом месте Западной Европы не существует такого огромного количества замков, сосредоточенных в относительно небольшом районе. Большинство из них, возведенных с XI по XVIII столетия, до сих пор прекрасно сохранились и так замечательно гармонируют с окружающей их пышной природой, что невольно заставляют вывести формулу идеальной красоты: это исключительная выверенность архитектурных форм, а именно сочетание изящества и простоты, а также абсолютное единение творения человека и пейзажа.

Здесь все дышит романтикой: и свежий, влажный до остроты, дышащий любовью и морем, воздух Атлантики, пышная, насквозь пронизанная солнечным светом зелень вековых деревьев и почти магически приковывающие к себе взгляд старинные стены, суровые и мощные, изящные башенки замков, крытые черепицей, роскошные белые фасады.

Теперь эти старинные донжоны, храмы и резиденции, хранящие память об исполненных изящества и красоты временах, считаются национальным достоянием французской нации, поскольку практически каждый из замков, которые можно увидеть по берегам Луары, Эндра, Шера, Вьенна или Мена, прежде всего — история, и у каждого при этом возникают свои ассоциации, и у каждого перед мысленным взором проходят величественные картины прошлого, будь то таинственные обряды кельтов, торжественное шествие легионов Цезаря, устрашающее нашествие гуннов, грандиозный освободительный поход к Орлеану Жанны д’Арк, развлечения и драмы эпохи Возрождения (самой насыщенной эпохи в истории замков Луары, по праву считающейся временем их расцвета) и, наконец, сражения сторонников монархии и республиканцев в период Великой Французской революции.

Район Луары всегда считался сердцем Франции, ее центром, и этому существуют определенные объяснения. Конечно, биение этого сердца в настоящее время ощущается не столь сильно, как в былые времена. Оно словно отдыхает, но каждый человек, попадающий в окружение замков Луары, помимо своей воли погружается в исторические воспоминания.

Луару можно считать рекой поистине божественной, и эту ее сокровенную суть понимали кельты и галлы, предки современных французов. Название «Луара» произошло от имени одного из великих кельтских богов — Люга. В древности она именовалась Лиг-ара, то есть река Люга. Аналогичное происхождение названия имеет и расположенная поблизости Луары другая река — Алье, или Аль-Лиг-ара.

Бог Люг — один из самых древних на земле и, видимо, во Франции он незримо царствует до сих пор. Кельты называли его «Люг-с-длинными-руками», то есть он мог практически все — строить, постоянно изобретать что-то новое. Он был волшебником и лекарем, которому под силу исцелить неизлечимо больного и поднять из могилы умершего благодаря своему магическому котлу, вероятно, послужившему прообразом Грааля. Котел Люга и был первым на земле Граалем. Этот творец, сын Дианкехта, умел принимать самые разные обличья — музыканта и плотника, воина и кузнеца, игрока в карты и виночерпия. Кстати, в Скандинавии Люг превращается в великого обманщика всех богов Локи, но во Франции он прежде всего символизирует отчаянное сопротивление врагам, посягнувшим на его древнюю землю.

Люга всегда сопровождает птица, как и сова — греческую богиню-воительницу Афину. Это ворон, который в древности назывался так же, как и его хозяин, то есть Люг, или Лу. Исследователь кельтской истории Марсель Моро писал: «Он — создатель и преобразователь. Это он в своем клюве вынес ил из глубины вод на поверхность, и Бог создал для людей землю. Ворон — божество грома, дождя и бури, заставляющий сиять свет и устраивающий жизнь в потустороннем мире. Он научил людей разводить огонь, охотиться, ловить рыбу, он защищает от злых духов». Кроме того, как известно, ворон пожирает мертвечину, но от этого его магическая сущность не меняется.

Этот покровитель Луары уничтожает то, что отжило и дает жизнь тому, что действительно прекрасно и имеет право на жизнь в полном смысле этого слова. Ворон, по представлению кельтов, переносил и души людей в загробный мир, а потому он, как и Люг, Луара связывает прошлое, настоящее и будущее, представляя их существующими одновременно. Кстати, данной особенностью этих мест пользовались различные прорицатели, столь популярные в эпоху Возрождения и, в частности, великий Мишель Нострадамус, нередко лунными ночами поднимавшийся на крыши замка Шамбор.

Кроме Люга, его помощниками и покровителями Луары считаются Тарнос — телец, символ плодородия; Эпона — покровительница лошадей; Белен — бог солнца и волков и Арктос — медведь, центральное созвездие, Полярная звезда, вокруг которого происходит обращение небесного свода.

Как известно, Луара рассекает территорию Франции наподобие кривого ножа. На самом деле — это одна из спиралей, расположенных во владениях Люга, и ее происхождение объясняет древняя легенда, связанная с еще одной помощницей Люга — Люзиной, или Мелюзиной. Вероятно, ее имя произошло от французского «мер-Люзина», что означает «мать-Люзина», без которой созидательная и оплодотворяющая сила Люга ничего не стоит. Наверное, поэтому во Франции до сих пор так любят Мелюзину, героиню многочисленных народных сказок, легенд и преданий. В них Мелюзина предстает подобно Люгу, величайшей строительницей.

По народной легенде, в давние времена благородный граф Раймонден отправился охотиться в роскошные леса Луары и там, около источника Се, что в переводе означает «жажда», встретил прекрасную женщину, оказавшуюся феей, волшебницей Мелюзиной. Он полюбил эту красавицу с первого взгляда, и она тоже ответила ему искренним и глубоким чувством.

Раймонден женился на Мелюзине и привел ее в свой скромный замок, поскольку он был беден. Мелюзина дала ему совет испросить у своего сюзерена участок земли, который можно было бы закрыть шкурой оленя. После этого хитроумная Мелюзина разрезала принесенную ей Раймонденом шкуру на узкие полоски и в результате получилась длинная веревка, которая окружила множество земель и владений, всю территорию Луары.

А потом Мелюзина начала строительство прекрасного замка. По ее повелению явились тысячи рабочих. Никто не знал, откуда они взялись, но, как говорится в легенде, «делали эти каменщики столько работы и так быстро, что все, кто проходил мимо, были изумлены».

Однажды построила прекрасная дама

Город и замок Мелль,

Потом были Муван и Мерван,

Потом башня Сен-Мексан…

Таким образом, прекрасная Мелюзина положила традицию строительства замков на Луаре. Что же касается конца этой романтической истории, то он довольно печален. Дело в том, что по определенным дням красавице Мелюзине приходилось прятать свои ноги, потому что они — в разных вариантах — превращались или в рыбий хвост или в ноги лебедя, что свидетельствует о том, что фея появилась из воды (быть может, Луары?). И это логично, если предположить, что Люг олицетворяет силы огня и воздуха, а Мелюзина — земли и воды. И тайны земли и воды должны быть скрыты от взгляда непосвященного человека. Вероятно, потому работники Мелюзины и строили так удивительно, что обладали тайными знаниями свойств земли и природы. Когда же Раймонден обманом узнал тайну жены, она покинула его навсегда, забыв о своей любви к нему и оставив детей…

Однако осталась великая река Луара, на берегах которой на протяжении столетий вершились судьбы Франции. Подобно огромному ножу она рассекает пространства от Центрального плоскогорья, вбирая в себя притоки, к Орлеану, а оттуда — на запад, впадая в Бискайский залив, сливаясь с Атлантическим океаном. Эта река, означающая для Франции то же, что Волга для России или Ганг для Индии, неторопливо несет свои обычно спокойные воды, незримо связывая исторические времена и судьбы людей.

Флобер говорил, что Луара — это «самая французская река». Она проходит через 20 департаментов. Здесь никогда особенно не было развито судоходство, как, например, на Сене или Роне, и в связи с этим в XIX столетии она даже находилась в критическом положении, чему способствовала варварская вырубка столетних лесов и, как ее следствие — резкое обмеление берегов. Несмотря на спокойный характер, Луаре никогда нельзя полностью доверяться. Зимой здесь часты наводнения.

Своеобразие бассейна Луары состоит также в том, что здесь всегда была плохо развито промышленное производство. Как ни парадоксально звучит, это оказалось — к лучшему, поскольку промышленные отходы и урбанизация не оказали своего вредного влияния как на окружающий пейзаж, так и на сохранившиеся до наших дней исторические памятники — великолепные замки. Часто можно увидеть стены замков, которые выглядят в точности так же, как и много столетий назад.

В этом районе, как и прежде, развивается земледелие, выращивается рожь, овес и пшеница, гречиха и ячмень; поражают своим богатством сады и виноградники. Из долины Луары поставляются лучшие вина и сыры, фрукты, овощи и пирожные.

И вся эта природная роскошь — сады, виноградники, леса, вода — непосредственно связана с замками, на стенах которых так удивительно переливаются отсветы струй, а зеркальные отражения павильонов и зданий в воде и световые рефлексы создают ощущение поистине фантастическое.

Луара удивительна, поскольку ее берега предстают в окружении пышной зелени как летом, так и зимой. Это невероятно огромное, настоящее зеленое море лесов, справедливо названное Рабле «садом Франции», среди которых возвышаются феодальные замки, воспетые поэтами, в настоящее время объявлены национальным заповедником.

Самое удивительное, что эти места узнаются как «дежа вю» и теми, кто прибыл сюда из России и Германии, из Испании и Италии. Вероятно, подобное явление можно объяснить тем, что привычная спокойная растительность средней Европы соседствует здесь с южной, пышной и экзотической. Наверное, нигде больше нельзя увидеть, как рядом друг с другом растут пурпурные буки и золотые от солнца сосны, бархатистые магнолии и высокие, как великаны, платаны. По соседству с темной зеленью ели нежно зеленеют липы, а над ручьями склоняются орешник и ольха, горделиво возносятся каштаны. Дубы и тополя, такие могучие, что сами напоминают древние замки, здесь увиты зеленым или фиолетовым плющом, взбирающимся по их стволам как по каменным стенам.

А как роскошны цветы Луары, словно олицетворяющие саму любовь. Нигде в стране нет таких прекрасных маргариток и роз, так упоительно пахнущего жасмина. Эти цветы настолько популярны, что их специально привозят в Париж. Говорят, что о цветах Луары можно написать не одну поэму.

С высоты птичьего полета пейзаж Луары выглядит уютным, с плавными излучинами реки и невысокими холмами. Если основной цвет для Нормандии — серый, для Средиземного побережья Франции — золотой, то для Луары он — светло-зеленый, прозрачный. В этом обрамлении замки смотрятся как шедевры величайшей эстетической ценности.

Луара редко бывает драматической. Она скорее располагает к раздумьям и мечтательности. Недаром поэты часто воспринимали Луару как прекрасную женщину, блондинку с голубыми глазами. Она может быть капризной и изменчивой, но все же по-королевски величественной, справедливой и спокойной. Лафонтен писал, что Луару можно назвать дочерью Амфитриты, а земли вокруг нее пользующимися расположением богов.

Если же говорить о замках Луары, то их строительство началось приблизительно с 1000 года, когда в сознании людей, живших в ожидании конца света, на этот год назначенного, произошел перелом. Сумбурная жизнь, отмеченная нищетой, прозябанием и постоянными нашествиями варваров, закончилась. Наступила новая эпоха — расцвета и укрепления феодального строя. Благородные сеньоры занялись активным строительством резиденций и храмов. В долине Луары и сейчас можно увидеть те древние памятники — огромные и суровые каменные строения и даже деревянные защитные сооружения.

С XI-XII столетий началась слава строений Луары, выполненных в романском стиле. Подобные здания и храмы созданы из тесаного камня с высочайшей профессиональной техникой. Для этих конструкций характерны лаконичность форм и пространства, наполненные светом, мощные купола и коробовые своды, обилие фресок и рельефных изображений, чему способствовало использование местного известняка, пластичного и легкого. В дальнейшем строители учли, что известняк Луары очень прочен и к тому же легок в обработке, а потому этот строительный материал активно использовался и в дальнейшем, когда романский стиль отошел в прошлое.

Что же касается готики, то в целом она не характерна для замков Луары. Зрелая готика проявила себя здесь главным образом в витражах и орнаментах, изящных и узорных.

Луара — это прежде всего воплощение французского Ренессанса. В те времена долину замков называли французской Тосканой, поскольку родиной Возрождения всегда считалась Италия. На этой территории удалось объединить и сделать единым гармоничным целым сложные и не похожие друг на друга художественные направления севера и юга. Так возник в Европе «Третий Ренессанс» (как известно, первый был в Италии, а второй — в Нидерландах).

В результате Столетней войны, так долго раздиравшей страну на враждебные лагеря, центр королевской власти, сосредоточился в резиденциях на Луаре, тем более что в 1420 году Париж находился под оккупацией англичан, а центральных областях царила разруха, бесчинства наемников и феодальная анархия. Вероятно, не случайно, что именно на берегах Луары появилась освободительница французского народа от военного кошмара — Жанна д’Арк. Ей удалось пробудить самосознание нации, итогом которого стало освобождение Франции, ее политическое объединение и рождение абсолютизма.

Страна возрождалась для новой жизни, и ее символом стала новая культура с центром на Луаре. Людовик XI, Карл VIII, Людовик XII, Франциск I и Екатерина Медичи покровительствовали возрождению и процветанию новой культуры. Они перестраивали старые замки, чтобы содержать в роскоши бесчисленное количество придворных, а подобная расточительность вызывало желание у благородных сеньоров подражать своим господам. В результате на Луаре появлялось все больше великолепных дворцов и резиденций.

С 1494 по 1559 годы французские короли не раз предпринимали походы на Италию. Это не приносило ни политического успеха, ни экономической выгоды, однако итальянская культура стремительно проникала во Францию, тем более что она как нельзя лучше подходила к требовавшему обновления стилю жизни. Культура Италии дала мощный толчок развитию французского изящного искусства. Французские монархи приглашали для строительства своих резиденций на Луаре лучших итальянских архитекторов и скульпторов, художников и ремесленников, мастеров садового искусства. Особенно эта черта была характерна для времени правления Франциска I, который не только много строил, но и приглашал из Италии таких светил Возрождения, как Леонардо да Винчи, Приматиччо и Бенвенуто Челлини. Искусство стало одновременно изящным и полным жизни, а благодаря ему, менялся и дворцовый этикет, и стиль жизни французского дворянства вообще, делаясь возвышенным, элегантным, прекрасным.

Искусство в замках Луары в XV-XVI столетиях больше связано с языческой традицией, хотя, если принимать в расчет мистическое прошлое этих пространств, данное положение представляется естественным. Здесь над людьми не довлели так тяжко, как в остальной части Европы, религиозные доктрины, на которых была основана вся средневековая культура. В замках Луары работали многие видные деятели искусства французского Возрождения — поэты «Плеяды» во главе с Ронсаром, Рабле, мастера живописи Клуэ и Фуке, скульптор Гужон.

В долине Луары, как в настоящей колыбели всего действительно нового, сложился французский литературный язык, в том виде, в каком он используется по настоящее время. В замках увлекались не только литературой, но и философией и теологией. Последнее было особенно характерно для кружка Маргариты Наваррской. Рафинированность языка, которая использовалась при дворе, располагавшемся в замках Луары, в конечном итоге привела к появлению знаменитой на весь мир французской утонченности и неподражаемой элегантности.

В период Возрождения на Луаре появились сотни замков, резиденций и дворцов. В стиле этих строений чувствуется влияние итальянской северной архитектуры, хотя французские строители все же по большей части умело приспосабливали новые веяния под традиционный для Франции стиль. Во всяком случае, вертикальное членение фасадов делается ими очень умеренно и, наоборот, характерны для внешнего облика замков узкие окна, лестницы в каменных футлярах башен и высокие кровли. Можно назвать подобное явление своеобразным равновесием чувства и разума, одновременно высокохудожественного и исполненного неотразимого обаяния. Данная строгость декора, присущая французским замкам, сохранилась вплоть до XVIII столетия. Именно поэтому замки Луары представляют собой художественное единство.

Итак, самые знаменитые замки Луары были возведены в эпоху Ренессанса. Подробно рассказать о каждом из них невозможно, ибо для каждый замок достоин отдельной книги, поэтому в этом издании упомянуты лишь самые значительные и характерные для Франции. На Луаре замков настолько много, что даже путеводители для туристов, даже работы искусствоведов не могут охватить их все сразу. Причем, некоторые подобные шедевры знают исключительно специалисты по истории французской архитектуры.

Ежегодно на берега Луары прибывают сотни туристов, что можно объяснить неутихающим интересом людей всего мира к историческому и культурному наследию Франции. Большая часть земель на Луаре в настоящее время является собственностью республики и расположенные на них замки доступны для широкой публики. Традиционно здесь устраиваются представления под названием «Звук и свет», и каждый может вечером полюбоваться, как огни иллюминаций словно возвращают прошлое, заставляя его оживать снова и снова.

Теперь французское государство прикладывает много усилий для реставрации замков Луары, тем более, что многие из них серьезно пострадали или были вовсе разрушены во времена Французской революции, а позже — в годы Второй мировой войны. К сожалению, многое из культурного наследия навсегда утеряно, но то, что удалось спасти, пребывает неизменным до сих пор.

Link to post
Share on other sites

Что есть у наследника престола? — Лош, Мен и Шинон…

В эпоху Возрождения в долине Луары возник королевский дом, очень напоминающий типичные для эпохи Возрождения дома сеньоров и нотаблей. Луара превратилась в центр Французского королевства в результате изгнания в 1413 году из Парижа короля Карла VII, где сторонники бургундцев — живодеры, или Кабошьены подняли восстание против законного монарха. Несчастному Карлу VII пришлось искать спасения во владениях своей тещи, Иоланды Арагонской. Память о странствованиях короля до сих пор сохранилась в известной детской французской песенке:

«Мой друг, что есть

У наследника престола?

Орлеан, Божанси,

Нотр-Дам-де-Клери

И Вандом,

И Вандом…»

Итак, пришлось Карлу воспользоваться своими замками, расположенными на Луаре. Эти вотчины перешли к нему в наследство от дяди, герцога Жана Беррийского.

Особенной любовью изгнанного из столицы короля пользовался замок Мен, или точнее — Мен-сюр-Йевр, строительство которого было завершено в 1430 году. Большинство наших современников знает это роскошное сооружение по миниатюрам, с изяществом исполненным в «Роскошном часослове герцога Беррийского».

Мен изящен, словно гнездо ласточки: он так же лепится к вершине скалы, у подножия которой сливаются реки Йевр и Онен. На первый взгляд кажется, что Мен должен обладать функциями надежной крепости, однако, попадая внутрь, понимаешь, что это не так. Скорее это жилище можно назвать настоящим райским садом в миниатюре, где все предназначено для удовольствий и приятного времяпровождения.

К замку ведет дозорный путь, над которым высятся башни, внутри которых находятся шестиугольные просторные залы, всегда залитые солнечным светом, который свободно проникает в здание из высоких готических окон. Особенным местом замка Мен являлась библиотека, где во времена царствования Карла VII хранилось множество ценных изданий. Монарх очень любил проводить здесь время, причем часто в компании друзей, а то и одной из многочисленных любовниц. Правда, Карл никогда не обделял вниманием и собственную супругу, холодную и бесстрастную Марию Анжуйскую, в результате чего на свет появились четырнадцать детей. Здесь, в Мене, король решал, как ему завоевать собственную страну, на большей части которой хозяйничали либо бургундцы, либо англичане. Королевский фавориты и группировки самого разнообразного толка вели вокруг Карла VII настоящую борьбу, а монарх все никак не мог решить, к чьему совету прислушаться, поскольку этот человек всегда являлся рабом собственных страстей и желаний.

Если Мен был обителью удовольствий по своей сути, то в Шиноне Карл VII обычно занимался государственными делами. Только в течение 1428 года он дважды собирал там Генеральные Штаты и Штаты Северной Франции.

Шинон был возведен анжуйскими графами и английскими королями. Мощные укрепления расположились на площади, по форме напоминающей огромный четырехугольник со сторонами 400 и 70 м, на самой вершине неприступной скалы с отвесными стенами. Посреди этого пространства были возведены три замка, между которыми тянулись глубокие рвы: это форт Сен-Жорж, форт Кудре и Срединная крепость. Шинон был надежно защищен от нападений этими отлогими рвами, подъемными мостами и башнями с бойницами.

Шинон был прекрасно приспособлен как для отражения нападения, так и для длительной осады, поскольку имел все необходимое для этого — два глубоких колодца с водой и каменоломни. При этом колодец, находившийся в форте Кудре, имел сложную систему подземных коммуникаций, которые вели из него непосредственно в город.

Тем не менее, Шинон, как прочие замки Луары, отличался своеобразной элегантностью. Так, Срединную башню очень украшает Часовая башня, названная так из-за красивых часов, исполненным еще в 1399 году, по сей день работающим очень исправно и регулярно отзванивающим время. Из Часовой башни коридор ведет в покои, обустроенные по приказанию Карла VII. Эти королевские апартаменты занимают в общей сложности 70 м, а само крыло со стороны кажется нависающим над городом.

Во времена Карла VII на первом этаже Шинона располагались комнаты для слуг, арсенал, кухня и винный погреб. Весь второй этаж занимала спальня короля, каменный пол которой был устлан дорогими коврами. Из спальни король мог пройти в соседний с ней кабинет или в маленький зал. Здесь же, поблизости, находилась комната гувернера дофина. От тех времен до настоящего времени сохранились четыре широкие каменные лестницы, со вкусом украшенные камины и окна с каменными переплетами в виде крестов. Таким образом, можно сказать, что Карл VII жил относительно скромно и практично.

Здесь же, на втором этаже, король устраивал Ассамблеи. Эти мероприятия проходили в огромном зале длиной 27 м, с тремя огромными окнами, откуда открывался роскошный вид на сад и откуда можно было также видеть весь город. В этот зал король проходил из своих покоев по внешней галерее.

В этом зале 8 марта 1429 года произошла историческая встреча Карла VII и Жанны д’Арк. Девушку провели в зал, освещаемый полсотней факелов, и она увидела множество знатных дворян, рыцарей и сеньоров, слуг и царедворцев, между которыми, ничем не выделяясь, скромно стоял и сам король. Жанна была одета в мужской костюм оруженосца. По описанию летописца на ней был черный пурпуэн — короткая, облегающая доспехи одежда, стеганая на вате; короткий серый роб — верхняя одежда с распашной юбкой, облегающие ноги шоссы и черный шаперон — капюшон с длинным хвостом, который для удобства обычно закидывали через плечо. Жанна сразу узнала Карла VII в толпе придворных, подошла к нему и поприветствовала, после чего рассказала, что Бог уготовил ей особую миссию, рассказала о ниспосланных ей ангелами откровениях: о том, что англичане должны быть изгнаны из Франции, а король — короноваться в Реймсе. Карл VII поверил Жанне и поселил ее в центральной башне форта Кудре (именно здесь в 1306 году был заточен королем Филиппом Красивым магистр тамплиеров Жак де Моле).

Здесь Жанна вела с королем долгие беседы. По свидетельствам современников, она много и усердно молилась, неоднократно посещала святые места. Молилась Жанна в часовне, расположенной у главного входа форта Сен-Жорж. Эта часовня с криптой, большая, размерами больше напоминающая самую настоящую церковь, была выстроена по приказу короля Генриха II Плантагенета. В то же время король молился в часовне Сен-Мелен, у Срединной крепости.

В этой башне Жанна провела около месяца, пока ее не обследовали теологи. В форте Кудре Жанна снова услышала голоса небесных посланников — архангела Михаила и святых Екатерины и Маргариты. Отсюда она только один раз совершила поездку в Пуатье, после чего, в конце апреля, она отправилась осуществлять свою великую историческую миссию — победоносный поход на Орлеан, а потом — на Реймс.

Подобно Шинону, замок Лош также был замечательно оборудован на случай непредвиденного нападения противника. На крутом склоне, посреди бурного течения Эндра располагался мощная система укреплений. Центром Лоша являлся донжон в романском стиле, возведенный графами Анжуйскими. Этот донжон представлял собой своеобразный замок в замке. Его огромный прямоугольник казался настоящим великаном на фоне трех стройных башен в южной оконечности Лоша. В XV столетии оборонительная система замка Лош была улучшена благодаря строительству форта Мартеле. Кроме того, на территории замка возвели еще один донжон — Новую башню. Благодаря Новой башне, находящейся ниже уровня города, в точке, где соприкасались все различные пояса замковых укреплений, защитники крепости могли больше не опасаться вражеских пуль, независимо от того, в каком месте относительно замка располагался противник.

На территорию Лоша попадали через западные ворота, укрепленные и мощные. Тем удивительнее было видеть очень уютный внутренний дворик замка, идеально приспособленное место для отдыха и развлечений. Перед внутренним двориком находилось оборонительное сооружение Сент-Урс, а уже за ним простирались покои короля, рядом с которыми располагалась церковь, выстроенная в XII веке. Сначала она называлась Нотр-Дам, а позже — Сент-Урс.

Внутреннее убранство королевских покоев поражало своей роскошью и изысканностью. Чувствовалось, что владелец этого мета превыше всего ценит любовные удовольствия, и это правда: именно здесь, в Лоше, прошли самые упоительные годы короля, которые он провел вместе с возлюбленной — Аньес Сорель. И поныне круглая башня, обращенная к городу, носит название «башня прекрасной Аньес». Это сооружение отличает настоящая изысканность вкуса и сдержанный аристократизм. Очень изящно украшение башни — консоль с изображением встречи двух влюбленных после долгой разлуки. В этой башне можно увидеть надгробие фаворитки Карла VII, которое в 1809 году перенесли сюда из коллегиальной церкви. К башне «прекрасной Аньес» примыкает здание с четырьмя башенками. На островерхом фронтоне здания изображена сцена из героического средневекового романа — сражение рыцаря со львом. Весь ансамбль очень гармоничен; здесь самый пристрастный взгляд не обнаружит ничего лишнего, поскольку внешний облик строения красноречиво свидетельствует о сдержанности, скромности и прекрасном вкусе.

В более позднее время к этому зданию было пристроено еще одно, с более низкими потолками и просторными залами, а во время правления Анны Бретонской королева распорядилась устроить здесь молельню, ставшую истинным произведением ренессансного зодчества. В настоящее время здесь можно полюбоваться на изящный герб Анны Бретонской — горностай в центре витого шнура.

По сути Лош являлся идеальным местом для развлечения и отдыха коронованных особ. Здесь сама природа чарует глаз и настраивает на романтичное настроение — огромные тенистые леса и раскинувшиеся на огромные пространства цветущие луга в долине реки Эндр.

Link to post
Share on other sites

Придворный церемониал во времена Карла VII

Король Карл VII жил в своих замках на Луаре вместе с относительно небольшим штатом приближенных, который ограничивался советниками, клириками и, разумеется, прекрасными дамами. Король привык рано подниматься утром. Церемониал требовал ежедневно выслушивать по три мессы. Карл обязательно исповедовался и молился. После этого он отправлялся на прогулку по окрестностям на лучшем рысаке из своей конюшни, а уже после этого, вернувшись в королевские покои, он начинал давать аудиенции.

Наши современники привыкли представлять Карла VII по известному портрету Жана Фуке. Художник показал монарха облаченным в костюм, специально предназначенный для церемоний официального характера. Король облачен в длинный роб, отороченный мехом, но просторная одежда только подчеркивает его невероятную худобу. На голове Карла — фетровая шляпа с загнутыми полями, украшенная орнаментом в виде зигзагов. Однако это — парадное облачение. В повседневной жизни Карл носил короткую тунику, по моде того времени перетянутую в талии и шоссы, которые никак не могли украсить его тощие некрасивые ноги.

Обедать Карл предпочитал в одиночестве. Для него стол накрывался специально. Изредка он просил, чтобы во время трапезы ему читали Священное Писание. Развлекался король стрельбой из арбалета, изредка играл в шахматы, но основным его пристрастием всегда являлась охота, поэтому при каждом замке обязательно содержался соколиный двор и свора собак.

Мария Анжуйская, как и ее супруг, тоже выслушивала по три мессы в день, после чего занималась вышиванием в компании придворных дам. Она любила прогулки и изредка могла присоединиться к Карлу в его охотничьих забавах. Основную часть своего времени королева отдавала детям. К сожалению, большинство ее детей скончались в раннем возрасте, а потому Мария Анжуйская никогда не расставалась с черным траурным одеянием. Она уже привыкла постоянно быть беременной, но, несмотря на это, сопровождала своего мужа практически везде. Когда Карл решал сменить одну из своих резиденций на другую, жена следовала за ним в крайне неудобных повозках.

Церемониал соблюдался королевским двором неукоснительно, в мельчайших подробностях. Например, во время обеда король и королева получали кушанья, накрытые салфеткой, тогда как герцоги получали свои тарелки открытыми. После обеда жена дофина омывала руки в двух чашах, тогда как герцогине подносили только одну чашу, при этом ей помогал стольник, до этого занимавшийся разделкой мяса: он поливал ей на руки воду из кувшина, после чего подавал полотенце. Когда трапеза заканчивалась, этикет предписывал герцогине встать на колени перед супругой дофина.

Такой же строгий церемониал сопровождал и появление на свет королевских детей. Специально для этого события в замке готовили специальную комнату с двумя кроватями, а перед камином устанавливали кушетку. Балдахин на кровати непременно изготавливался из зеленого дамаста и шелковой ткани, украшенной узорами. К балдахину кроме того прикреплялись атласные занавеси, которые надежно защищали от сквозняков. Пол застилался коврами с большим ворсом. Кровати и кушетка застилались покрывалами из тонкого полотна, а поверх них клали горностаевые покрывала с фиолетовой подкладкой.

Рядом с этой комнатой размещалась буфетная с огромным количеством хрустальной посуды, причем каждый предмет обязательно инкрустировался золотом и украшался драгоценными камнями. Для гостей здесь держали вазочки со сладостями и кувшины со сладким вином, в которое в то время было принято добавлять корицу. Две недели комнату запрещалось освещать иначе, как восковыми свечами и факелами.

Далее располагалась детская комната, обставленная практически таким же образом, как и комната матери, с одной разницей: около камина вместо кушетки ставили колыбельку. Еще одна комната предназначалась для проведения официальных приемов. В ней находилась кровать и кресло с высокой спинкой, обтянутое бархатом и отделанное золотой парчой.

Едва младенец рождался, как немедленно в городе начинали звонить все церковные колокола, а население зажигало праздничные костры. Крестили младенца в главной церкви, перед алтарем, а стены храма предварительно украшались дорогими коврами.

Траурная церемония также отличалась жесткими правилами. Траурным цветом королевы всегда считался черный, короля — красный, соответственно, в одежде монархов преобладали именно эти цвета. При этом, если королева овдовела, то она лишалась права покидать свои покои в течение года. Гостей принимать она могла, но только лежа в постели. Менее жесткие правила сковывали герцогинь и прочих дам более низкого звания: они оставались в своих комнатах на положении затворницы всего лишь полтора месяца.

Помимо придворных, в замках находилось множество прислуги, контроль над которой осуществляли виночерпии, хлебодары, стольники, служащие лакеи. Этим людям обычно помогали молодые дворяне от семи до четырнадцати лет — пажи.

Что касается одежды, то на нее также распространялись строжайшие правила этикета. Так, графы не имели права носить горностаевый мех с хвостиками, использовать мех черных генетт и облачаться в парчовые робы. Они носили только одежды из шелка, бархата и дамаста. Ливреи лакеев при дворах графов не могли быть отделаны золотыми цветами или вензелями.

Link to post
Share on other sites

Жемчужина королевских замков — прекрасная Аньес

Истинной королевой владений монарха на Луаре с 1444 года являлась Аньес Сорель, фаворитка Карла VII. Во всяком случае, ее образ жизни можно было назвать по-настоящему королевским. Ни у одной дамы Франции не было столько драгоценностей, как у прекрасной Аньес. Ее наряды затмевали платья самой королевы, и ни одна дама не имела права носить шлейф такой длины, как Аньес.

Специально для Аньес королевский казначей Жак Кёр поставлял с Востока меха куниц и редкие шелка, а из Египта — исключительной красоты золототканные покрывала. Впрочем, Аньес считала, что не платья ее украшают, а она сама — является настоящим сокровищем, обрамлением для которого служит все это великолепие, которое складывал к ее ногам влюбленный король. Аньес ввела моду появляться при дворе с обнаженными плечами и грудью. В результате большинство придворных дам стремились подражать Аньес, и расточительство сделалось отличительной приметой двора Карла VII.

Подобная погоня за модой справедливо вызывала гнев архиепископа Жана Жуневеля дез Юрсена. Этот владыка церкви много раз взывал к королю, указывая на расточительность и непростительное мотовство придворных и даже утверждал, что стремление переплюнуть друг друга в одежде можно простить мещанкам, но никак — дамам благородного происхождения. К тому же, резонно утверждал архиепископ, все эти траты сказываются на увеличении сеньорами податей и налогов с бедняков, и все это -– только для того, чтобы удовлетворить прихоти модниц.

Дез Юрсен читал проповеди о том, что женщин украшает исключительно скромность. А все эти замысловатые прически и шлейфы невероятной длины отчего-то напоминали благочестивому епископу выставленных для продажи ослиц, о чем он неоднократно и говорил, надеясь, что хотя бы грубость в данном случае возымеет действие. Но ничуть не бывало. Дамы продолжали одеваться по моде и по-прежнему выставляли напоказ соски, что приводило их кавалеров в состояние восторга, если говорить мягко.

Тем не менее, Аньес заботилась и о душе. Красавица раздавала миллионы на подаяние нищим, много денег пожертвовала церквям, и все же это не искупало ее вины в глазах общества хотя бы потому, что она являлась любовницей короля. К тому же, говорили недоброжелатели, из-за Аньес король настолько потерял всякий стыд и понятие о долге, что начисто забыл о законной супруге — в очередной раз беременной королеве, а все свое свободное время отдавал рыцарским турнирам. Естественно, кавалер хотел блистать, чтобы поразить своей силой несравненную возлюбленную.

В то время как королева жила в полном уединении то в замке Шинон, то в Монти, король в начале лета 1446 года удалился в усадьбу Разийи и, объединившись с Рене Анжуйским, организовал роскошный рыцарский турнир под романтическим названием «Империя пасти дракона». В Разийи облюбовали небольшую долину, где можно было установить небольшую преграду, и через эту преграду могла пройти только одна дама в сопровождении своего храброго рыцаря. Едва влюбленные проходили преграду, как перед рыцарем оказывался грозный соперник, с которым следовало немедленно сразиться. Далее следовал традиционный рыцарский поединок на копьях.

Для этой забавы Карл и Рене выбрали для себя черные доспехи и велели положить на своих коней черные попоны. Именно король и его шурин Рене и являлись главными судьями на всех рыцарских поединках. Все это делалось лишь для того, чтобы вызвать улыбку на прекрасном лице Аньес.

Знать развлекалась подобным образом в продолжение 8 месяцев, и вряд ли король хоть раз вспомнил, что в Шиноне его жена в полнейшем одиночестве ждет рождения ребенка. Тем не менее, когда ребенок родился (а это счастливое событие произошло в декабре 1446 года), то король, по обыкновению, поздравил супругу: прислал ей новое платье для благодарственного молебна по случаю рождения сына и 3000 ливров.

А при дворе блистала и играла роль настоящей королевы, причем не только в личной жизни Карла VII, но и в политической жизни Аньес Сорель. Своих друзей фаворитка назначала на самые высокие посты. Так, например, Этьен Шевалье, королевский секретарь, по просьбе Аньес стал секретарем финансов. Благодаря Шевалье художник Жан Фуке получил заказ на часослов, который в наши дни можно увидеть в Шантийи. Фуке изобразил в своей книге многих придворных дам и, конечно, Аньес. Красавица стала моделью для написания образа Мадонны с младенцем, которая сейчас находится в антверпенском музее. Аньес Сорель показана в своем привычном виде — с обнаженной грудью, в изящном сюрко, подобающем по рангу лишь принцессе. На ее плечах — королевская горностаевая мантия — белоснежная, с темными хвостиками, а на голове — жемчужное украшение.

Историки считают, что пик царствования прекрасной Аньес пришелся на время ее пребывания в замке Лош. Воцарение фаворитки в королевском замке очень не понравилось сыну Карла VII Людовику, и его можно понять: он был всерьез обижен за свою мать. Но король не пожелал внять доводам разума и предпочел отправить строптивого сына в изгнание и добавить ему вслед несколько весьма оскорбительных для дворянского слуха выражений.

Однако вскоре, как и всякой земной радости, владычеству Аньес Сорель пришел конец. Едва король позаботился о том, чтобы у фаворитки имелся еще и свой особый замок, едва он успел назначить ей в услужение камердинеров Гийома Гуффье и Гийома де Курсель, как молодая женщина умерла в результате преждевременных родов, и даже ее возлюбленный король в тот момент не мог находиться рядом с ней, поскольку вынужден был вести военные действия в Нормандии.

В обществе ходили упорные слухи, что Аньес была отравлена, и, вероятно, для этого имелись определенные основания. Задуматься об этом факте можно было уже хотя бы потому, что до этого случая Аньес уже успела родить королю — и вполне благополучно — троих детей — дочерей Марию, Шарлотту и Жанну. Все эти девочки получили образование и воспитание при дворе. Людовик XI, их сводный брат, позаботился о девушках, выдав замуж Марию — за Оливье Коэтиви, Шарлотту — за Жака де Брезе, Жанну — за Антуана де Бюэй.

Средней сестре повезло в семейной жизни меньше, нежели ее сестрам. Жак де Брезе, как в плохом анекдоте, поздно ночью вернулся с охоты, хотя не планировал делать это столь рано и был невероятно шокирован, увидев собственными глазами, что его супружеская постель отнюдь не пустует, и его преемником в объятиях супруги Жака выступает королевский ловчий. Как человек горячий, господин де Брезе не смог стерпеть нанесенной ему обиды, и это был последний день для его жены. Говорят, расправился он с нею совершенно садистским способом.

Что же касается прекрасной королевской фаворитки Аньес Сорель, то ее и похоронили с почестями, подобающими только царственным особам. Так, сердце и прочие внутренние органы погребли в капелле Нотр-Дам в Жюмьеже. На этом месте было установлено роскошное надгробие из черного мрамора. Сама же скульптура, изображающая молящуюся Аньес, в ладонях которой покоится ее собственное сердце, выполнена из белого мрамора.

Позже тело Аньес Сорель было перенесено в замок Лош, в коллегиальную церковь Нотр-Дам. Оно покоилось среди хоров в саркофаге из черного мрамора. На надгробной плите искусно изображена королевская фаворитка в своем знаменитом наряде — отороченном мехом сюрко принцессы. Около нее парят ангелы, а у ног лежат два агнца (вероятно, изображением агнцев скульптор намекал на имя прекрасной дамы — Аньес).

В период Великой французской революции, а именно — в 1794 году могила Сорель была варварски осквернена и практически полностью разрушена. Впоследствии реставраторы немало потрудились над восстановлением надгробия Аньес Сорель — одного из изумительнейших памятников ренессансного искусства. Теперь это мраморное надгробие находится в башне бывших королевских покоев.

Когда Аньес умерла, Карл VII продолжал жить в Лоше, не забывая, однако, и прочих своих замков на Луаре — Шинон, Мен-сюр-Йевр, Амбуаз. Он еще много сил потратил на то, чтобы как следует укрепить Амбуаз, хотя время междоусобиц во Франции уходило в прошлое, а на первый план выступили совсем иные потребности, а именно — неистребимое желание комфорта и удовольствий.

Link to post
Share on other sites

«Источники молодости» Людовика XI

Людовик XI, сын Карла VII, родился в Лоше. Здесь он провел все свои детские годы. Когда он был ребенком, ему довелось увидеть освободительницу Орлеана Жанну д’Арк, которая в то время находилась в самом зените своей славы. Хотя в то время Людовик XI был всего лишь шестилетним мальчиком, он на всю жизнь запомнил эту необыкновенную женщину, которой на его глазах удалось совершить чудо — сделать безвольного и апатичного человека, которым по сути своей являлся Карл VII, настоящего воина, что сумел собрать воедино силы страны и, наконец, окончательно изгнать врагов с территории Франции.

С шести лет в Лоше проходило обучение дофина. Для него была разработана специальная программа, над которой работал ректор Парижского университета Жан Жерсон. Будущий король изучал риторику и грамматику, историю, как светскую, так и религиозную, живопись и музыку, математику. Большое внимание уделялось и физической подготовке наследника престола. Если первая половина дня дофина была заполнена естественными науками, то вторая половина дня отводилась для занятий по стрельбе из лука, обучению обращению с мечом и копьем.

В 11 лет Людовик вместе с родителями переехал в Амбуаз, который незадолго до этого заново обустроил Карл VII. Местность, где и поныне располагается Амбуаз, практически неотличима от той, где находится Лош, соответственно, и сам замок был устроен на мысе над обрывом, в месте, где крохотная река Аммас сливалась с Луарой. Именно здесь еще в эпоху владычества римлян в Галлии уже строилась крепость, которая позже стала вотчиной графов Анжуйских.

Оборонительные сооружения Амбуаза вначале были выстроены из дерева, а над ними возвышался каменный донжон. Здесь же находилась церковь со святыми мощами одного из отцов церкви — Флорентина. Амбуазом долгое время владела семья Сюльписа Амбуазского. Этот замок был навсегда утрачен семьей благодаря последнему потомку старшей ветви, виконту Туарскому, Людовику. Он вошел в круг заговорщиков, недовольных возрастающим влиянием при дворе фаворита Карла VII — Жоржа де ла Тремуйля. Заговор был раскрыт, а все причастные к нему первоначально приговорены к смертной казни. Правда, сердце короля вскоре смягчилось, и он решил ограничиться всего лишь конфискацией имущества бунтовщиков. Так Амбуаз стал частью королевского домена.

Король остался доволен новым приобретением — хорошо укрепленным замком, расположенным совсем недалеко от Парижа. Он лично следил за переустройством древней крепости: позаботился о том, чтобы как следует были укреплены. Кроме того, ансамбль замка украсился Часовой башней над закрытым переходом в виде галереи.

Перед тем как прибыть в Амбуаз, король посетил соседний с ним город Тур, где население восторженно его приветствовало, тем более что в замке Тура состоялось счастливое событие в королевской семье — венчание монарха с дочерью английского короля Якова I, Маргаритой Шотландской. В то время жениху только что исполнилось 13 лет, а невесте и того меньше — всего одиннадцать.

В замковой часовне Людовик красовался в бархатной мантии, расшитой золотом. Маргарита также блистала юной красотой в своей мантии принцессы и с короной на голове. После венчания муж поцеловал жену, и они расстались — до достижения обоими совершеннолетия.

Маргарита стала жить в окружении королевы, своей свекрови. Практически все свободное время придворные дамы занимались тем, что сочиняли стихи. Принцессе стихосложение давалось довольно сложно, поскольку ее французский оставлял желать лучшего, зато ее многому обучили придворные поэты, коих в те времена при королевском дворе было весьма много.

Если жизнь молодой принцессы являлась по своей сути затворнической, то ее муж вел активную кампанию по освобождению страны от англичан, а также от последних приверженцев Живодеров.

Принцесса вообразила, что для того, чтобы понравиться мужу, нужно выглядеть подобно героиням любовных романов, которые она слушала с утра до ночи. В связи с этим Маргарита изнуряла себя жестоким постом: она питалась исключительно зелеными яблоками, пила уксус и едва ли не до обморока затягивала свои корсеты, чтобы выглядеть такой же стройной, как и ее образцы для подражания. Подобное поведение постоянно вызывало беспокойство королевских родственников, и это неудивительно. Такое изнурение собственного организма в юном возрасте ставило под сомнение способность принцессы родить ребенка.

Опасения оказались далеко не беспочвенными: Маргарита умерла в начале августа 1445 года от воспаления легких. Видимо, для ее нежного и ослабленного организма оказалось достаточно легкой простуды, чтобы она перешла в смертельное заболевание. Тем не менее, как обычно, смерть обросла слухами самого разного рода. Например, многие утверждали, что Маргарита не старалась хранить верность своему вечно отсутствующему супругу. Во всяком случае, всегда находились «доброжелатели», готовые донести до короля правду о похождениях юной супруги, которую однажды будто бы заметили ночью прогуливающейся с влюбленным в нее трубадуром, декламирующим ей стихи о любви и прекрасных дамах прошлого.

Ситуация выглядела романтической, но, естественно, не настраивала короля на романтический лад. Кажется, он сильно страдал; к тому же ему постоянно приходилось сражаться с интриганами, которых всегда при двое было предостаточно. Кроме того, в это время Людовик безуспешно сражался с фавориткой своего отца Аньес Сорель, что, как известно, закончилось его изгнанием из Франции.

Некоторое время дофину пришлось жить у приютившего его дяди, герцога Филиппа Бургундского, в Брюсселе. Там, в 1457 году он женился во второй раз, на Шарлотте Савойской. Пять лет провел дофин на благодатных землях Бургундии, где было много дичи, и это обстоятельство располагало к самому распространенному в то время развлечению — соколиной и псовой охоте. Заодно на охоте дофин мог узнать из уст простолюдинов свежие новости из Франции. Некоторые из его осведомителей позже стали его ближайшими советниками. Именно так, например, произошло с цирюльником Оливье ле Деном. Что же касалось долгих зимних ночей, то их коротали за чтением различных развлекательных историй, к каковым относились, в частности, «Сто новых новелл», созданных при дворе герцога Филиппа Бургундского.

Людовик получил возможность вернуться во Францию только после смерти своего отца Карла VII в замке Мен в 1461 году. Едва была произведена коронация, как король прибыл в Тур, где прошло все его детство. Первым делом он распорядился об организации ткацкой мастерской в городе, в результате чего центром по производству золотых тканей стал уже не Лион, как это было традиционно, а Тур. А после того, как Людовик наладил на Луаре судоходство и сделал все возможное для укрепления береговых дамб, Тур стал настоящим центром французского королевства.

Амбуаз превратился в настоящий центр борьбы с недовольными, в частности со сторонниками брата Людовика, Карла, который втайне организовал Лигу. В ответ в Амбуазе был организован орден, верный королю — Святого Михаила, членами которого стали верные королю дворяне, которых монарх призвал, не щадя жизни отстаивать как интересы государства, так и церкви.

А Лош приобрел статус государственной тюрьмы, и в его стенах перебывало множество знаменитых заключенных. Здесь расставили деревянные клетки высотой в человеческий рост. Деревянные прутья сверху были окованы железом. Эти клетки в народе называли «королевские дочурки».

Людовик не задерживался надолго ни в одном из своих замков, предпочитая Турень. Время от времени он считал своим супружеским долгом навестить Шарлотту Савойскую, скромно проводившую дни в Амбуазе. И в то время как царственный супруг непрерывно изменял ей направо и налево, добродетельная женщина регулярно рожала ему детей. Наконец, муж настолько перестал стесняться, что привез с собой в Амбуаз двух простых девушек весьма легкого поведения и обустроил их комнаты в непосредственной близости с комнатами королевы.

Королева Шарлотта, однако, отличалась истинно олимпийским спокойствием. Она жила сама по себе, не особенно реагируя на поведение мужа. Она устроила себе вполне привольную жизнь, с настоящим королевским размахом. По сообщению современников, у королевы было 15 придворных дам, 12 камеристок, сотни камергеров, а также секретарей, капелланов, финансовых поверщиков, медиков, музыкантов, слуг и конюших.

Известна опись одной из замковых комнат королевы, в которой значатся ковры тонкой работы, гардины, кровати с балдахинами, естественно, отделанные драгоценными тканями. Стены королева приказывала обтягивать черной, красной, зеленой, белой саржей. Изысканным украшением служили гобелены «История Трои» и «Источник молодости». Не менее роскошны гобеленовые украшения с растительными мотивами.

Гардероб королевы состоял из невероятного количества платьев из красного, фиолетового и черного атласа, кипрского камлота и миланского бархата, отороченных горностаевым мехом, мехом французской куницы, ломбардских ягнят и соболей. Помимо этого, здесь находились сотни локтей тканей, белье из Голландии и Кутанса.

Из драгоценностей королевы в описях значатся разнообразные бриллианты: «граненые, плоские, голубые и отшлифованные с двух сторон, рубины, бирюза, золотые браслеты, усыпанные заморскими камнями, золотые цепочки, цепочки с эмалями, ожерелья из восточного жемчуга, бриллиантовые цветы лилии, камеи, оправленные в золото».

В описи столовой посуды, предназначенной для приемов гостей, значатся 30 подносов, 10 тазов, 40 тарелок, 10 графинов и столько же чаш для омовения рук и подсвечников, 4 соусницы, 50 ложек, 7 кувшинов, 6 бонбоньерок. Все эти вещи были очень массивные, выполненные из серебряного литья.

Содержание королевы и ее дома обходилось государству в 37 тысяч ливров, 10 из которых поставлял король, а остальные — соляные амбары Труа, Парижа и Бове. Немалый доход приносило и судоходство. Только в 1470 году на питание было израсходовано 15 000 ливров, а на одежду и мебель — 5000 ливров. Расходы на кройку и шитье одежды как для королевы, так и для ее придворных дам и одежды для бедных составляли приблизительно около 2000 ливров. Во время родов королевы для ее кровати изготавливалось специальное покрывало из тафты фиолетового цвета. Чтобы уберечь младенца от дыма, идущего из камина, ставилась ширма.

Особенно велики были расходы на белье — 2800 ливров и на обувь — 175 пар (башмаки на различных подошвах — пробковых, простых и кожаных, суконных, сапоги до колен и ночные туфли).

В сравнении с одеждой и обувью расходы королевы на драгоценности кажутся довольно скромными: в частности, опись упоминает «златотканное колье, усеянное белыми и красными анютиными глазками, золотая заколка для прикрепления страусиных перьев к шляпе, 18 цветных эмалей на серебре для герба на дверцах экипажа».

На развлечения обычно уходило не более 800 ливров. Эти деньги были потрачены на колоды карт, бумагу, миниатюры, заказанные Жану де Лоне, принадлежности для вышивания.

И при всем этом королеву можно было назвать экономной. Она жила в Амбуазе очень уединенно, любовалась открывающейся перед ней романтической панорамой с вершины холма. Она редко устраивала приемы, а практически все свободное время этой женщины уходило на воспитание детей. Естественно, что Шарлотта часто скучала и эту скуку развеивала чтением. Ее библиотека насчитывала более сотни томов, среди которых были книги религиозного содержания — Новый завет и Псалтырь Людовика Святого, трактат «О граде Божьем» блаженного Августина, «Жизнь святого Венсена и других святых», проповеди Жерсона, «Утешение философией» Боэция. Немалое место занимали трактаты на моральные темы — «Странствия по человеческой жизни» Гийома де Дегийвиля, «Книга царя Александра», «Декамерон» Боккаччо, «Разговор четырех дам» Алена Шартье, «Город дам» Кристины Пизанской, «Роман о Мелюзине» Жана Аррасского, «Книга о травах и деревьях», «Чудеса мира» и многие другое.

У Шарлотты родилось четверо детей – две девочки, Анна и Жанна, и два мальчика, Карл и Франциск, однако дофин Франциск умер вскоре после рождения, и Карл остался единственным наследником.

Когда родился Карл, в Амбуазе было устроено феерическое факельное шествие. Народ шел от церквей Сент-Флорентэн и Сен-Дени до острова на самой середине Луары, где была построена церковь Христа Спасителя.

Принца доверили воспитанию Этьена де Века, Жана Бурре де Плесси и Жана де Дайона. В их обязанности входило регулярно посылать королю бюллетени о состоянии здоровья дофина. Например, сохранился один из подобных бюллетеней: «Государь! Монсеньор дофин, благодарение Богу и Пресвятой Деве Марии, находится в добром здравии, весел и хорошо кушает».

Стоило мальчику хоть немного простудиться, король начинал всерьез тревожиться. Он постоянно предполагал, что причиной этого является недостаточно хороший уход за дофином, и тогда Бурре отсылал монарху новый доклад типа: «Монсеньор дофин хорошо спит, хорошо кушает, отдыхает под беличьими одеялами, забавляется с птицами, но не перевозбуждается». В случае болезни наследника престола рядом с ним постоянно находился врач. Когда дофин выздоравливал настолько, что ему разрешалось прогуляться в окрестностях замка, то он развлекался тем, что бросал маленьких певчих птичек в клетки к соколам. Птицы, предназначенные для охоты, находились в клетках во время линьки, а будущему королю разрешалось кормить их в это время. И, надо сказать, Карлу всегда очень нравилось смотреть, как едят соколы.

Отец дофина, Людовик, крайне ревностно относился к кругу общения своего сына. Он не мог даже мысли допустить о случайной встрече дофина с жителями Амбуаза. Чтобы избежать подобных недоразумений, дофин слушал мессы в церкви Сент-Флоран, а для жителей пришлось построить новый храм. В Амбуаз был строжайше запрещен въезд даже иностранцам, поскольку Людовик опасался: те вполне способны занести чуму. Вообще недоверие было одной из главных черт характера Людовика XI. Замок Амбуаз охранялся и днем, и ночью. По ночам солдатам приходилось жечь костры в долине перед замком.

Право юный дофин изучал под руководством Гийома Кузино и Ги По, политику преподавал Пьер Шуане, благодаря которому Карл узнал множество знаменитых политических изречений. Между прочим, что касается политики, сам король дал сыну несколько уроков по поводу того, как управлять государством, в конце жизни. Напутствие на будущее произошло в торжественной обстановке, в тронном зале Амбуаза, в присутствии всего двора. В заключение король заставил сына поклясться, что тот станет управлять своим королевством, которое по сути и является его «истинным наследством» только исходя из интересов подданных и государства. Клятва была зафиксирована присутствующим здесь же нотариусом Параном.

После того, как у короля произошло несколько кровоизлияний в мозг, он понял, что находится в более чем серьезном положении, и пора подумать о наследнике престола. Поразмыслив, он решил, что наиболее подходящей партией для его сына станет Маргарита Австрийская, обещанная дофину в качестве контрибуции при заключении Аррасского мира в конце 1482 года. Вместе с Маргаритой, кстати, к Франции перешли Бургундское графство и графство Артуа.

Через год после заключения мира принцесса Маргарита прибыла в Лилль вместе со своей кормилицей. Она была совсем еще маленькой девочкой, сидящей на коленях у служанки. На ней было черное платьице, расшитое золотом, жемчугами и драгоценными камнями. На ее голове поверх чепчика красовался красивый велюровый токе под цвет платья — шляпа с жестким бортом и незначительно загнутыми вверх полями.

В конце июня 1483 года дофин встречал принцессу в Амбуазе. Он выехал навстречу своей суженой верхом на коне в сопровождении самых именитых господ государства — графа де Дюнуа, Этьена де Века, сенешаля Нормандии, сира де ла Тремуйля, Жака де Брезе, а также свиты дворян и в сопровождении лучников. Встреча произошла в местечке под названием «Поместье королевы». При прибытии кортежа невесты, Карл удалился в особняк рядом с Амбуазским мостом, чтобы переодеться в длинную, сверкающую золотом, роб — именно такая одежда требовалась для церемонии венчания.

Для церемонии венчания детей впустили в специально отгороженное для этой цели пространство, где их уже ожидали главный сенешаль Нормандии и нотариус, который, как и полагается, дважды задал вопрос, желают ли дети дать согласие на брак. Услышав ответ «да», он объявил брак заключенным, и в Амбуазе начались праздничные представления.

На площади устроили театральное представление, для чего специально был построен высокий шатер с матерчатой крышей, над которым реяли знамена Франции и Австрии. Над росписью шатра немало потрудились известный художник того времени Этьен де Салем и скульптор Пьер Брио. Столяр Матлин Примель украсил место действия спектакля искусно вырезанным из дерева изображением святой Маргариты. Маргарита и дофин смотрели спектакль под названием «История Париса и трех богинь» — известная история, описанная Гомером. Декорации менялись при помощи специальных механизмов, а действо происходило вокруг расположенного на сцене фонтана, который щедро разбрасывал вокруг актеров брызги вина и воды. В качестве массовки плясали вокруг основных герое дикари, одетые в живописные зеленые наряды.

Что же касается самого Людовика XI, то он относился к представлению крайне безучастно: он был тяжело болен, и ему оставалось жить всего два месяца. Так же равнодушно он наблюдал, как украшался его любимый Амбуаз к прибытию маленького дофина с его столь же маленькой женой. Король ограничился тем, что оплатил все расходы на торжества, а контроль за исполнением повелений правителя осуществлял его управляющий Жан Бурре.

В целом на небольшую перестройку Амбуаза в тот раз было затрачено 4000 ливров — отделали «маленький домик», сделали более изящными галереи в донжоне, а рядом с замковой церковью появилась небольшая капелла.

Link to post
Share on other sites

Плесси и закат царствования Людовика XI

В конце жизни Людовик XI заметно охладел к Амбуазу и больше времени проводил в Плесси-дю-Парк — уединенном замке, возвышавшемся среди полей домена Ле Монтиль. Это было большое охотничье хозяйство, которое приобрел еще Карл VII, но перестроил его по своему вкусу именно Людовик XI. Король позаботился первым делом, чтобы обнести неприступной каменной стеной свои владения. Приезжающие попадали в замок по подъемному мосту, за которым располагался небольшой квадратный двор. Здесь постоянно дежурили королевские гвардейцы, все — уроженцы Шотландии. Им король доверял безгранично, и шотландцы не только охраняли и сопровождали Людовика, но и непременно присутствовали при королевской церемонии трапезы.

В Плесси существовал еще один подъемный мост — уже внутри замка, который был перекинут через крепостной вал, за которым следовал второй двор замка. Отсюда можно было увидеть крыло, где располагались королевские апартаменты — по три комнаты на первом и втором этажах. Перед фасадом замка тянулась стеклянная галерея. Отсюда Людовик часто наблюдал за людьми, входящими в замок и выходящими из него. Рядом с королевскими покоями была устроена молельня, а сразу из нее попадали в роскошный зал для приемов. Стены зала украшали лучшие гобелены из Фландрии, стулья были обиты бархатом. Освещался зал для приемов люстрами и серебряными факелами. Здесь могли быть приняты исключительно послы.

Подвалы замка были заняты нижними залами, кухней, галереями и, конечно, карцерами. В отдельном здании, по правую руку, жили советники и придворные Людовика. Отдельный флигель занимал зять короля Людовик Орлеанский, и это было неспроста. Людовик XI настолько не доверял своему родственнику, что для него было гораздо спокойнее видеть постоянно на глазах своего склонного к постоянным интригам кузена.

Видимо, болезнь оказала сильное влияние на умственные способности Людовика XI, а потому он сделался предельно подозрительным, постоянно опасался за собственную жизнь и предпочитал жить отшельником. В последние месяцы жизни он занимался тем, что активно усовершенствовал оборонительные сооружения Плесси. Шотландцы ежедневно делали обходы лесов, окружающих замок, дабы предупредить нападение возможного неприятеля.

Теперь уже каменные стены Плесси ограждала еще и решетка из железных прутьев, а в стену были вделаны острия. Из четырех наблюдательных вышек за окрестностями велось постоянное наблюдение. В каждой из вышек дежурили десять лучников, которых обязали стрелять в любого, кто посреди ночи осмелится приблизиться к замку. И жестокие расправы вблизи Плесси стали действительно не редкостью, поскольку спокойствие короля охраняли люди, способные буквально на все — Оливье ле Дэн и Тристан Пустынник, которые привыкли не тратить много времени на переговоры с попавшимся им человеком и предпочитали разобраться с ним немедленно, а уж потом, в случае необходимости, выяснять, зачем, собственно, он прибыл в окрестности Плесси.

У Людовика XI непомерно развилась мания преследования. Он безумно боялся за свою жизнь при всем том, что ни за что не отказался бы от прогулок на свежем воздухе. Ему нравилось следить за тем, как исполняют обязанности его подчиненные, и горе было тому, кто не сумел бы разумно ответить на каверзные вопросы, которые так любил задавать умирающий монарх.

Однажды король спросил пятнадцатилетнего мальчика, помощника булочника, сколько тот зарабатывает. Мальчик быстро нашелся с ответом. «Столько же, сколько и мой король», — ответил он. «Тогда сколько же зарабатывает король?» — поинтересовался Людовик, с интересом ожидая, каким образом мальчику удастся выбраться из расставленной ловушки. Но помощник булочника, ничуть не смутившись, произнес: «Мне, как и королю, хватает на расходы».

Когда же король решал созвать на ужин гостей, те начинали не на шутку беспокоиться: а вдруг званый обед является приманкой? Даже независимые сеньоры считали, что самым разумным будет держаться как можно дальше от Плесси. Пожалуй, единственным человеком, который не боялся свободно разговаривать с умирающим королем, был его личный врач Жак Куатье. Ему Людовик доверял практически безгранично и даже назначил его вице-президентом счетной палаты, при этом не обремененным выполнением обязанностей, присущих данной должности. Только Жак Куатье мог распорядиться, что можно подать на стол королю, а что нельзя.

Для Людовика XI блюда готовил Жак Пастурель. До настоящего времени сохранился список блюд, обычно подаваемых к королевскому столу в Плесси, причем для современного человека подобный рацион нисколько не напоминает столь любимые им принципы диетического питания. Так, среди прочих блюд упоминаются суп с клецками, которые готовились в остром соусе или варились в молоке. Людовик любил также суп с гранатами и белую колбасу, для изготовления которой требовалось мясо каплуна; рябчиков и куропаток, мясо ежей и аистов, панты молодых оленей в лимонном соусе. Когда гости были уже сыты, и им оставалось только развлекаться приятным разговором, сидя за столом, слуги подавали изюм в листьях инжира. Это лакомство напоминает современные вафельные трубочки. Кроме того, во время обеда вино употреблялось в немыслимых количествах. Приправленное пряностями или ароматными травами, оно доставлялось из Бордо и Бона, Орлеана и Экса.

С излишками жира помогала бороться только охота. Филипп де Коммин вспоминает в своих «Мемуарах» о королевской страсти к охоте: «Вставал он (Людовик XI) рано утром, весь день, в любую погоду преследовал оленей и иногда забирался в самую глушь. А потому обычно возвращался усталым и почти всегда на кого-нибудь разгневанным: ведь это такое занятие, при котором не всегда добиваются желаемого. Бывало, его охота длилась несколько дней, и он останавливался передохнуть в деревнях, если тому не мешали известия об очередной войне».

Это свидетельство подтверждает и сохранившееся до настоящего времени письмо Людовика XI: «Меня предупредили из Нормандии, что армия англичан распущена на этот год, поэтому я отворачиваюсь от них и, чтобы не потерять сезон, собираюсь охотиться на кабанов и убивать их в ожидании другого сезона, когда надо будет охотиться на англичан и убивать уже их».

Чем меньше король интересовался окружающими его людьми, тем больший интерес вызывали у него животные, в том числе и экзотические. Здесь он просто не считал денег, и его гонцы мчались в Испанию за крохотными собачками-левретками, в Бретань — за знаменитыми борзыми, в Неаполь — за лошадьми. Дикие животные также в огромных количествах собирались в зверинцах Плесси. Это были шакалы из Берберии, лоси и северные олени из Швеции и Дании.

Зная пристрастие Людовика XI к охоте, английский король присылал ему в подарок разнообразные охотничьи атрибуты — рожки, кожаные бутылки, которыми пользовались обычно во время привалов. Король лично вывел специальную породу собак. Эти животные предназначались исключительно к охоте на оленей. Родоначальником породы стал пес по кличке Суйар, которого подарил королю бедный дворянин, имя которого история не сохранила. После того, как новая порода была успешно выведена, король потерял интерес к Суйару, и сенешаль Людовика XI обратился к нему с просьбой подарить ему собаку, поскольку он мечтает преподнести его «самой умной даме королевства». Король немедленно отреагировал на эту фразу, живо поинтересовавшись, кого именно сенешаль имеет в виду. «Ваша дочь, Анна де Боже», — ответил льстивый придворный, однако король в ответ отозвался очень резко и категорично: «Умных женщин вообще не бывает, а Анна де Боже — в лучшем случае — наименее глупая из них».

О том, как жили в Плесси королевские охотничьи собаки, рассказывает «Книга об охоте великого сенешаля Нормандии и рассказы о славном псе Суйаре, который принадлежал королю Франции по имени Людовик XI». Автор рассказывает, что любимые борзые короля имели дорогие ошейники их ломбардской кожи, украшенные золотыми клепками. Эти ошейники со стороны казались настоящими драгоценными колье. Ежедневно лапы собак слуги обмывали в теплом вине, а еду готовили специально приставленные для этой цели аптекари, как бы сейчас сказали — ветеринары. В церквях возносились молитвы святому Губерту о здоровье королевских любимцев. Кроме того, книга рассказывает о самой любимой собаке Людовика XI по имени Мистоден, которая щеголяла в платье.

Зная о пристрастии Людовика к собакам, со всей Европы в Плесси князья и сеньоры присылали лучших собак, чтобы только снискать благосклонность монарха.

Когда король из-за усиливающейся болезни больше не мог охотиться, это стало для него настоящим горем, и он, вынужденный находиться за крепкими стенами Плесси, постоянно выдумывал замену своему излюбленному занятию. Например, он пускал по комнате крыс, а за ними гонялись специально обученные собаки, которые подчинялись голосу своего хозяина и знающие каждый его жест. Король представлял, что снова мчится по лесам, преследуя оленей, и только в эти минуты бывал по-настоящему счастлив.

Однако сколько бы король ни развлекался, и как бы он ни пытался забыться, он не мог постоянно не думать о приближающейся смерти. Он стал невероятно набожен, почти до суеверия, и сотни тысяч франков тратил на обеты и жертвования на церкви. Специально из Рима Людовик XI выписал священные реликвии, среди которых, в частности, находилось кольцо епископа Ценобиуса, якобы обладавшее чудодейственной силой. Это кольцо носил Лоренцо Великолепный, чтобы защититься с его помощью от проказы. Дело в том, что умирающий король всерьез думал, что страдает этой ужасной болезнью. С кольцом Ценобиуса он не расставался ни на минуту.

Вообще проказа стала очередной манией короля. Он отправил своего посланца на острова Зеленого Мыса, поскольку путешественники рассказывали, будто только там можно найти огромные черепахи, кровь которых способна излечить от этой болезни. Третьей реликвией, призванной бороться с болезнью монарха, стал сосуд со святым миро, который специально для него прислали из Реймса. Так все эти священные вещи и находились рядом с Людовиком XI вплоть до его кончины.

Помимо этого, король приказал доставить в Плесси человека, известного своей праведной жизнью — Франциска Паолийского из Калабрии. Когда этот отшельник вместе с тремя своими учениками прибыл в Плесси, король упал перед ним на колени, униженно умоляя «просить Бога за него, чтобы Господь соизволил продлить ему жизнь». Специально для Франциска Паолийского рядом с капеллой святого Матфея был устроен скит. По свидетельству современников, король угождал отшельнику так, как если бы это был сам Папа. Он писал министру финансов: «Прошу вас отправить мне лимоны, сладкие апельсины и пастернак для святого человека».

Старец находился рядом с умирающим королем до последней минуты его жизни, да и после его смерти остался в Плесси, тем более что его заслуги перед Богом признавал и сын Людовика XI, Карл VIII. Карл VIII велел выстроить для Франциска Паолийского церковь во дворе замка, и впоследствии эта церковь превратилась в первое сооружение, принадлежащее ордену францисканцев. А святой старец скончался в 1507 году, в девяностолетнем возрасте, и Папа Лев X велел причислить его к лику святых.

Людовик XI в последние дни жизни смотрел только на святые реликвии и слушал, как поют птицы в зеленых лугах Луары. Он отдал распоряжения по поводу собственных похорон — назвал местом своего последнего упокоения Нотр-Дам в Клери. Немецкие мастера изготовили для надгробия статую короля из позолоченной меди. Эта статуя выше человеческого роста с изумительными вставками из голубой и бордовой эмали обошлась государственной казне в тысячу экю. Король изображен стоящим на коленях перед Богоматерью. Он облачен в охотничий костюм, со шпагой на боку, орденом Святого Михаила на шее, и его длинные черные волосы ниспадают до самых плеч. Рядом с королем расположилась его любимая борзая в ошейнике, отделанном золотом.

Через три месяца после кончины короля умерла и его супруга, Шарлотта Савойская. Ее похоронили рядом с телом мужа. В память о короле, жившем на заре Ренессанса, остался Плесси — просторный и веселый, несмотря на свои оборонительные сооружения больше напоминающий не средневековые феодальные жилища, а скорее — резиденцию. В этом замке находится множество картин, так оживляющих обстановку, а крепостные стены ничуть не мешают птицам повсюду петь свои песни, каждая из которых — только о жизни. По сути, король сам выбрал место для жизни как свободный человек, ориентируясь исключительно на собственные вкусы и понятия о жизни.

Link to post
Share on other sites
Guest
This topic is now closed to further replies.

×
×
  • Create New...