Jump to content
Форум - Замок

Страна Любви


Leo
 Share

Recommended Posts

Карл VIII. «Обители Добродетелей»

Что же касается Амбуаза, то он стал по-настоящему известным при Карле VIII. Здесь происходил настоящий вихрь праздников, здесь Карл был коронован, однако его лучезарное времяпровождение было нарушено «восстанием вельмож». Это была целая серия мятежей крупных французских феодалов, возглавляемых герцогами Орлеанским и Бретонским, направленных против законного королевского правительства. К ним вскоре присоединился герцог Бретани, и судьба государства, раздираемого распрями, снова оказалась на волоске. Королю пришлось покинуть столь любимую им долину Луары, чтобы отправиться в Бретань и, угрожая оружием, заставить отказаться от брака с Максимилианом Австрийским Анну, дочь герцога Бретонского, а в качестве замены предложить самого себя.

Заключение бретонского брака состоялось в замке Ланже, куда король прибыл из Плесси. Пятнадцатилетняя принцесса, миловидная брюнетка, худенькая, маленькая и хромоногая, уже ждала жениха. Тот также не отличался высоким ростом и не блистал красотой. Его портил большой орлиный нос и толстые губы, однако глаза были столь живы и проницательны, а сам он так и светился оптимизмом и доброжелательностью, что не было человека, который не поддался бы его неотразимому обаянию. Брачный договор был подписан епископом Луи Амбуазским. По этому документу Бретань присоединялась к Франции.

После торжественной церемонии последовал роскошный праздник и, несмотря на долгую изматывающую войну с Францией, Бретань не поскупилась на подарки. Сама молодая королева была облачена в золотое парчовое платье, украшенное мехом выдры. В качестве приданого она привезла с собой две кровати, представляющие собой шедевр мебельного искусства. Одна кровать была отделана дамастом фиолетового, белого и черного цветов с подкладкой из красной тафты на балдахине; вторую изумительно украшали золотые занавеси и фиолетовая, с золотым шитьем и черной бахромой, обивка.

Карл украсил замок великолепными коврами из Турции и Фландрии, обставил его мебелью, привез множество золотой и серебряной посуды, дорогих тканей. Он сделал все от него зависящее, чтобы новобрачная в вой медовый месяц купалась в комфорте, несмотря на то, что по сути данный брак являлся явлением чисто политическим.

После заключения бретонского брака Карл VIII начал осуществление своей давней мечты — выстроить резиденцию так, как ему видится идеальный замок, и он вновь обратился к Амбуазу, который всегда любил и где прошло его детство. Однако теперь Карлу было, с чем сравнивать Амбуаз — типичное средневековое строение с пятиугольным донжоном, площадь которого занимала всю западную оконечность плоскогорья. После Плесси, с его просторными галереями и изяществом, служившим олицетворением роскоши, становилось понятно: Амбуаз нуждается в срочной переделке.

Карл решил расширять Амбуаз на восток. В 1489 году здесь было расчищено место для стройплощадки. Все мешающее строительству, сбрасывалось вниз, а жителям города приходилось подбирать строительный мусор и все ненужное. Через пять лет здание обрело два новых крыла, одно из которых было обращено на север, фасадом к Луаре, а второе, возвышающееся над долиной Амасса, — на юг.

В северном крыле располагались покои короля, в южном — королевы. Каждое из этих зданий завершалось двумя башнями внушительного размера, через которые и можно было попасть внутрь замка. Северная башня называлась Миним, а южная — Юрто. Через Юрто с его пологим подъемом в Амбуаз было особенно удобно проникать всадникам и повозкам. Подъем шел винтовым способом на высоту 150 метров (до уровня замка) при ширине дороги 3 метра. Опорой подъему служила пустотелая башня, диаметр которой составлял 6 метров. Снаружи диаметр каменной спирали был равен приблизительно 20 метрам. Обе башни изначально не были предназначены для обороны, поскольку символизировали совершенно противоположное — открытость и размах королевской жизни.

Под донжоном устроили сводчатый проход, через восточный выход которого можно было добраться до церкви Сент-Флорентэн.

Работы по обновлению Амбуаза велись практически непрерывно, не прекращаясь даже зимой и в осеннюю слякоть. Сотни рабочих и их подручных трудились как при солнечном свете, так и ночью, при свечах и в свете костров. Одновременно шли работы по украшению замковой капеллы Сент-Юбер. Фламандские мастера Пьер Минар Козин Утрехтский и Корнель де Нев изготовили для нее фризы и скульптуры, наиболее значительными из которых считаются треугольное поле фронтона с изображением святого Кристофа и эпизод обращения в христианство святого Губерта.

Ров, который ранее имел оборонное значение, теперь также преобразился. Здесь вырос жилой корпус с залом для игры в мяч, вокруг которого в три яруса расположились галереи.

Первым новым строением стала Обитель Семи Добродетелей — покои королевы, которое до сегодняшнего дня не сохранилась, но, по свидетельству современников, замок был удивительно изящным и светлым, благодаря тому, что свет внутрь здания проникал через шесть окон и столько же люкарн — помещений, напоминающих мансарду, — на крыше. Фасад, выходящий на двор, имел вид весьма импозантный. Справа располагалась галерея с тремя аркадами и четырьмя люнетами. В люнетах можно было видеть лепные гербы Франции, королевства Иерусалимского (Карл лелеял надежды завоевать его) и изображение меча — любимого королевского символа. Над галереей располагался второй этаж со статуями Семи Добродетелей, выполненных из терракоты. В свою очередь, оба этажа галерей были кроме того украшены пятью аркадами. Благодаря пандусу всадник на лошади мог легко въехать сразу в галерею на втором этаже. Опорой для пандуса служила каменная ограда, декорированная фигурами оленей.

На первом этаже покоев королевы находились три кухни, на втором — приемный зал и комнаты с витражными окнами. На витражах можно было видеть изображение лавровых венков, инициалов Анны Бретонской и пальмовых ветвей.

В настоящее время можно видеть только левое крыло Амбуаза, где располагались покои Карла VIII. Его архитектура отличается одновременно простотой и величавостью. На первом этаже расположен зал с невысокими потолками, но очень светлый, поскольку солнце свободно проникает внутрь здания через мощные аркады. На втором этаже находился зал Совета с пятипролетными нефами. Очень украшает зал балкон с балюстрадой, выполненной из железа. Особую выразительность придают фасаду здания люкарны. Их навершия богато украшены лепными изображениями обнаженных мечей — символов правосудия в обрамлении ветвей лавра — аллегории победы, которые увивают инициалы Карла VIII.

Амбуаз и стал настоящей королевской резиденцией, в которой Карл разместил всю свою многочисленную свиту. Правой рукой короля являлся обер-гофмейстер Антуан де Шабан, а позже — Гюи де Лаваль. Камергерами числились независимые сеньоры самого высокого ранга, например, граф де Дюнуа, герцог Орлеанский и герцог Бурбонский. Наиболее приближенными к королю людьми являлись камердинеры, прислуживавшие в комнатах короля и спавшие рядом с ним.

Кроме того, среди служителей было множество стольников, хлебодаров и виночерпиев, кормилиц, пажей и священников, аптекарей и астрологов, художников и ювелиров, портных и граверов. В военной свите служили 100 шотландских лучников и столько же — французских; помимо них имелся и корпус швейцарской гвардии. Таким образом, в самом замке или неподалеку от него жили тысячи человек обслуживающего персонала, исполняющего свои обязанности посменно.

Внутренним убранством обновленного Амбуаза Карл VIII также занялся лично. Он распорядился украсить комнаты французскими и фламандскими гобеленами, сцены из которых представляли собой сюжеты из Ветхого Завета и его героев — Эсфирь и Ассура, Моисея и Ионафана. Не меньшей популярностью пользовались и древнегреческие сюжеты, например, осада Трои и подвиги Геракла, история Ясона. На гобеленах изображали Александра Македонского, а также аллегорические сцены из «Романа о Розе» Гийома де Лорриса, рассказывающего о любви к Вечной Женственности.

Королевские комнаты были обиты красной и желтоватой тканью, а излюбленными героями гобеленов Карла были дровосеки и дикари. Комнаты богато декорировались навесами и балдахинами, портьерами и занавесями из шелка, дамаста, бархата, парчи и тафты. Пол был устлан турецкими коврами с таким густым ворсом, что в них тонула нога, хотя имелись и другие, более гладкие. Из обстановки можно упомянуть сундуки, столы, серванты, стулья, выполненные либо из орехового дерева, либо из дуба. Во время обедов столы устилались скатертями, на которые ставилась массивная серебряная посуда, по сей день поражающая своим удивительным великолепием. Все эти чаши, кувшины для вина, миски, многие из которых были декорированы позолоченными изображениями дикарей, украшал любимый орнамент Анны Бретонской — знаменитый витой шнур.

Кроме того, особой примечательностью Амбуаза являлась оружейная палата. Если верить описи, составленной в 1499 году, там хранились удивительные вещи: кинжал Карла Великого, меч рыцаря Ланселота, секиры Людовика Святого, меч гиганта Изора и, наконец, доспехи Жанны д’Арк.

Множество картин, гобеленов, шпалер, мраморных скульптур и редких книг привез Карл VIII в Амбуаз из победоносного Итальянского похода. Большинством этих произведений искусства он украсил покои своей супруги. Однако из Италии вместе с французским королем прибыли замечательные итальянские мастера, например, скульптор Гвидо Маззони, архитектор Доменико да Кортона, гуманист и архитектор Фра Джиокондо, который позже принимал участие в строительстве римского собора Святого Петра. Итальянский садовник Дон Пачелло занялся обустройством замкового парка. Он засадил его яблоневыми, апельсиновыми и грушевыми деревьями. Чтобы ветра не вредили посадкам, со стороны Луары была сделана земляная насыпь, что, правда, несколько повредило общему очарованию картины, поскольку вид на Луару закрывался при этом полностью. В саду выстроили восьмиугольный павильон с фонтаном.

Лука Виджено придумал устроить в птичнике устройство «для вылупления цыплят без кур»; за попугаями присматривал вывезенный Карлом из Неаполя мавр.

В то же время нельзя сказать, что итальянские мастера были привезены для исключительно для строительства нового Амбуаза. Ко времени их прибытия все строительные работы в целом завершились, и в итальянской манере были выполнены только некоторые декоративные части башни Миним, в частности, дельфины, голова Горгоны и Геракл, совершающий один из своих подвигов.

В октябре 1492 года в замке Плесси у короля и королевы родился наследник, которого по совету Франциска Паолийского назвали необычно — итальянским именем — Карл-Орландо. Младенца немедленно перевезли в Амбуаз, крестили в торжественной обстановке, в присутствии всего королевского двора, после чего Франциск Паолийский посвятил ребенка Деве Марии. Мальчика охраняли со всей тщательностью. Вблизи замка постоянно дежурили гвардейцы, а иностранцы не имели права даже приближаться к Амбуазу, дабы не занести эпидемию какой-нибудь болезни. К сожалению, данные меры предосторожности не возымели желаемого действия. Видимо, с судьбой не поспоришь, и в возрасте трех лет Карл-Орландо умер. Его похоронили в Туре, в роскошной мраморной гробнице. Через некоторое время рядом с ним положили еще трех скончавшихся в раннем возрасте королевских детей — двух мальчиков и девочку. Не только простым смертным, но и королям постоянно приходится покоряться с волей Провидения…

Link to comment
Share on other sites

  • Replies 574
  • Created
  • Last Reply

Top Posters In This Topic

Top Posters In This Topic

Posted Images

Мистерии Амбуаза во времена Карла VIII

Ежедневно в Амбуазе служили мессу. Еще одна месса или проповедь произносились после обеда. В промежутке между завтраком и обедом король занимался государственными делами, устраивал совещания с ближайшими советниками. Если погода благоприятствовала, а все основные дела были завершены, можно было немного развлечься с придворными — поиграть в мяч или в кегли. НЕ менее любимыми играми были карты и шахматы. Анна Бретонская предпочитала карточную игру «флюкс», суть которой состояла в том, чтобы в конце игры набрать как можно больше карт одной масти.

Однако все же самой популярной являлась игра в мяч, для которой в Амбуазе специально возвели здание с просторным залом в южной части паркового ансамбля, и еще один зал находился во рву старого донжона. Мяч для игры изготавливался из кожи или ткани и туго набивался материей, в результате чего он был очень тяжелым, а его удар — весьма ощутимым. Во избежание несчастных случаев большинство придворных при игре в мяч никогда не забывали надевать на головы фетровые шляпы. Зрители обыкновенно заключали пари на победителя, но таковым, как правило, оказывался сам король. Он был непревзойденным мастером по игре в мяч.

На Пасхальной неделе вблизи Амбуаза проходили турниры, которые занимали от восьми до десяти дней. В первые дни устраивались одиночные поединки, а на десятый день разыгрывалась имитация всеобщего сражения. На этих турнирах можно было продемонстрировать не только великолепие своего одеяния (как правило, сеньоры появлялись в дорогих роб, расшитых золотом и усыпанных драгоценными камнями), но и получить отличные практические навыки в искусстве владения копьем.

Время от времени по приказу короля в Амбуазе разыгрывались мистерии, например, «Мистерия о святом Дени» или «Рождество». Особенно оригинально смотрелось последнее представление, для которого использовались различные механизмы и кукла, внутри которой находилось 12 ракет. Когда с галерки в куклу попадала 13-я ракета, то кукла загоралась, вызывая у зрителей полный восторг.

Как и его отец, Карл VIII обожал охотиться и слыл страстным любителем птиц, особенно хищных. В связи с этим Пьетро Медичи сделал ему подарок, который Карл VIII признавал лучшим за всю свою жизнь — 49 соколов. В Амбуазе было также очень много домашних птиц, и их клетки украшали ленточки и колокольчики. В комнате короля жили очень редкие в то время птицы — попугаи. Стоимость одной такой птицы равнялась стоимости золотого кольца с изумрудом. Из других птиц в замке находились горлицы и альпийские куропатки.

Не менее, чем птиц, Карл любил собак. Его борзые постоянно входили в комнаты своего хозяина, где им разрешалось делать все, что угодно — портить мебель, рвать занавеси. Подобные проказы любимцам легко прощались. Кроме борзых, король держал догов и декоративных собачек.

Во рву Амбуаза Карл VIII устроил зверинец, где содержал львов и обезьян. Здесь иногда устраивали спектакли для дам, по современным представлениям, совершенно варварские: например, могли бросить на съедение льву живого осла.

Лошади также являлись гордостью короля, хотя, следует признать, что все знатные сеньоры считали крайне важным иметь хороших жеребцов, на которых было бы не стыдно прогарцевать перед своими подданными.

Великолепное зрелище являл выезд Карла VIII на охоту. Летом он облачался в короткую приталенную роб. К поясу он прикреплял кинжал, а на его перевязи из черного бархата красовался охотничий рог из слоновой кости. Зимой на охоту выезжали в камлотовых плащах с капюшонами и длинный плащ с отложным воротником, сшитый из каталанской кожи. В моду в это время вошли прорези на рукавах, из-под которых виднелся дорогой блестящий атлас. Цвета тоже имели большое значение. Например, одеваться в голубую одежду, расшитую золотыми лилиями, мог только король, тогда как придворные могли носить красные и золотые цвета. Личными цветами короля были фиолетовый и белый. Только в конце жизни он стал носить серый и черный цвета, показывая таким образом, что мимолетные прелести этой жизни перестали его интересовать.

В период правления Карла VIII началась мода на обувь с широкими носами, которые назывались «медвежья лапа». Король ввел более строгие правила гигиены, нежели те, что были приняты ранее. Во всяком случае, руки мыли гораздо чаще, а на стол кушанья подавались только прикрытыми салфетками. Белье придворных благоухало порошком красных роз из Прованса или фиалок. Каменные полы Амбуаза слуги ежедневно устилали свежими охапками вереска. Наконец, в это время на окнах появились шторы.

Скончался Карл VIII неожиданно. До последних дней он продолжал следить за работами, ведущимися в Амбуазе. Так и 7 апреля 1498 года, накануне Вербного Воскресенья король в сопровождении супруги отправился посмотреть га то, как идет стройка, а заодно, быть может, и поиграть в мяч в замковом рву. В одной из галерей, находящихся в плохом состоянии, Карл VIII ударился головой о косяк, после чего прошел еще несколько метров и даже успел сказать приближенным, что больше никогда не будет совершать никаких прегрешений — ни мелких, ни крупных, и вдруг упал. Приближенные не сочли, что вправе приблизиться к монарху, и он пролежал в таком жалком состоянии, посреди грязи, несколько часов. Здесь же он и умер, видимо, от кровоизлияния в мозг.

Анна Бретонская, ставшая вдовой, отказалась облачаться в белый цвет, традиционно считавшийся вдовьим. Она выбрала черный — символ бесконечной любви. Она с ужасом думала, что по брачному договору, заключенному с Карлом VIII в Ланже, обязалась вступить в брак с новым королем; правда, Людовик XII был уже женат на поразительно некрасивой женщине, Жанне Французской.

Link to comment
Share on other sites

Роскошь королевских резиденций на Луаре

Людовик Орлеанский, ставший после смерти Карла VIII Людовиком XII, немедленно начал бракоразводный процесс с опостылевшей женой. Церковь пошла ему навстречу, и Жанна Французская после унизительного допроса, касавшегося ее интимных отношений с супругом, была признана разведенной женщиной. Теперь Людовик мог жениться на Анне Бретонской и, подобно своему предшественнику, устроить великолепную резиденцию. Но, конечно же, уже не в Амбуазе, где все напоминало о Карле VIII. Выбор Людовика XII пал на Блуа, стоявший в окружении вековых лесов и огромнейших садов.

В Блуа прошло детство Людовика. В результате выучки, полученной у своего воспитателя Гийома Пью, 16-летний подросток стал лучшим игроком в мяч и великолепным наездником, способным преодолевать на коне рвы шириной 5 метров. Он отличался силой и доблестью, был прекрасно образованным человеком, знающим музыку, стихи и героический эпос, прекрасно разбирающимся в тонкостях человеческих характеров, а его основным недостатком являлась страсть к картам, поскольку в процессе игры Людовик мог запросто просадить целое состояние.

Когда Людовик XII женился на Анне Бретонской, ему исполнилось 36 лет; ей же было 25. Ему, как и всякому человеку, требовался комфорт, а потому, получив согласие Анны, он немедленно занялся обустройством нового крыла замка в Блуа, по подобию строительства в Амбуазе. Король сохранил практически нетронутыми старые феодальные постройки, а нововведения распространил за их границы. В первую очередь монарх приказал построить жилой корпус на севере таким образом, чтобы он перегораживал передний двор. Здесь же был устроен главный вход в Блуа, портал которого украшала конная статуя самого Людовика, выполненная в итальянском духе.

Это здание получилось невысоким, всего в два этажа, зато поражало роскошью и комфортом. По крыше проходила балюстрада, перед которой красовались люкарны и фронтоны в стиле пламенеющей готики. В квадратной башне итальянские мастера установили винтовую лестницу. Она поднималась от внутренней части фасада, декорированной изящными розетками с листьями. Верхние части колонн украшали изображения птиц, рогов изобилия и дельфинов. Столбы колонн были как квадратными, так и цилиндрическими. Первые декорировались орнаментами в готическом стиле и античными трофеями, а вторые — лилиями и хвостиками горностаев, видимо, символизируя единение Франции и Бретани.

Над дверями одного из этажей башенки красовался герб Людовика XII — дикобраз в короне и инициалы монарха. Со стороны здание смотрелось изумительно и живо, скорее всего, благодаря удачно подобранному сочетанию красного кирпича и белого камня, а также синего шифера, покрывающего высокие крыши.

В Блуа Людовику XII удалось очень удачно совместить французские традиции цветистой готики с итальянской декоративной манерой, знаменующей возвращение к античным образцам. По-настоящему именно Блуа стал первым выдающимся строением французского Ренессанса.

Пока шли строительные работы, Людовик XII жил в правом внутреннем крыле древнего замка, в то время как над новым зданием трудились строители, специально вывезенные для этой цели из Амбуаза. Руководил строительством старый слуга Людовика XI, а затем Карла VIII — Франсуа де Понбриан. Этот человек когда-то был заклятым врагом Людовика Орлеанского, вечно затевавшего интриги против его хозяев, но король отличался демократичностью и никогда не держал зла на человека одаренного и тем более — исключительного профессионала в своем деле.

Людовик XII оказался прав в сделанном им выборе, и новый замок вырос на удивление быстро. Людовик распорядился, чтобы из Амбуаза сюда перевезли драгоценные изделия, шпалеры и роскошные мохнатые ковры.

Король расположился в небольших, но светлых и просторных комнатах второго этажа. Он работал в комнате с балконом, выполненным из резного камня с огромным окном, выходящим на передний двор. Комната королевы находилась рядом. Здесь стояла низкая и широкая кровать, занавешенная дамастовым пологом и золотой парчой. Когда родилась принцесса Клод, ее комнату также обустроили рядом с апартаментами короля. Девочка спала в люльке под балдахином из зеленого дамаста, а рядом располагалась складная кровать ее воспитательницы. Стены детской украшали гобелены с изображениями различных животных.

Анна Бретонская обзавелась огромной свитой фрейлин, и значительное количество личного состояния тратила на их наряды и украшения, поскольку внешний вид этих женщин должен был демонстрировать красоту и великолепие государя. Все эти дамы были исключительно благородного происхождения, и особенной известностью пользовались признанные красавицы Жанна де Шабо, или дама де Монсоро, и Бланш де Монбернон. Королева постоянно поддерживала своих фрейлин в случае их болезни или нужды; при необходимости даже закладывала свои драгоценности, если, к примеру, какой-либо даме не хватало нужной суммы во время семейного траура. Фрейлин постоянно сопровождали благородные сеньоры, от которых требовалось оказывать своим спутницам полагающиеся почести.

Этот женский двор пользовался европейским престижем, и на фрейлинах Анны Бретонской считалось почетным жениться. Например, польский король Владислав II Ягеллон женился на Анне де Кандаль, а Фердинанд Арагонский выбрал в жены Жермен де Фуа. Личная жизнь фрейлин целиком и полностью зависела от воли государыни. Если она считала нужным, то могла благословить брак, не одобренный родителями невесты, как это произошло с Анной де Гранвиль, вышедшей замуж против воли отца за Пьера де Бальзака. Анна одарила фрейлину богатым приданым. Однако против брака Анны де Роган и Батарда Бургундского, которые очень любили друг друга, королева решительно воспротивилась. Эта история настолько поразила современников, что ее описала Маргарита Наваррская в своем «Гептамероне».

Помимо дам, в свите королевы находилось немало мужчин, из которых триста были бретонскими дворянами. Эти люди управляли сервисом королевского дома, в частности, столом, конюшней и охотой. Своих пажей королева очень любила, хотя и требовала безоговорочного послушания. Анна наряжала их в нарядные костюмы — красные роб с широкими рукавами или черные бархатные пурпуэны, штаны с полосами красного и желтого цветов. Головы мальчиков благородного происхождения украшали шапочки с красными или желтыми перьями. Зимой пажи носили роб, подбитые белым мехом ягнят, а во время путешествия укутывались в красные длинные плащи. На Пасху и День избиения младенцев все пажи получали от королевы дорогие подарки.

Королева обладала огромным состоянием и потому могла позволить себе вести поистине роскошный образ жизни, чему ее супруг нисколько не препятствовал. Анна была весьма набожна, а потому при ее дворе жили также девять священников, не считая обширного клира. Кроме того, королева очень любила музыку, и в Блуа всегда находились менестрели, певчие, поэты и даже итальянская танцовщица Лукреция.

И вся эта шумная толпа невероятно оживляла замок, особенно когда все придворные, сверкая золотом и драгоценными камнями, усаживались за стол, за которым обычно подавались луарские миноги, форель, косули, фазаны. Кушанья вносились исключительно на серебряной посуде, а в качестве излюбленного напитка в огромном количестве подавалось бургундское вино.

Анна Бретонская ревностно следила за своей внешностью: мылась в лохани с подогретой благоухающей водой, и в этой небольшой туалетной комнатке постоянно висели мешочки, наполненные душистой пудрой.

Подобно своему мужу, Анна Бретонская любила охоту. У нее даже была своя личная псарня с лучшими борзыми из Нижней Бретани. Все эти собаки носили бархатные ошейники, отделанные горностаями. Нередко Людовик XII и его супруга устраивали соколиную охоту, но самым изысканным развлечением они считали охоту с леопардом или рысью, обученными загонять косуль. Король же был настолько одержим охотой, что забывал о том, что иногда следует беречь как лошадь, так и самого себя. Однажды Людовик так долго и яростно преследовал ускользающего от него оленя, что не заметил, насколько измождена его лошадь.

В результате конь рухнул, а король отделался вывихом руки. Дворяне также имели право охотиться в королевских угодьях при условии, что за это вносили определенную плату в королевскую казну. Практически каждый, кто хоть раз был приглашен на королевскую охоту, буквально заболевал этой забавой: настолько это действо было заразительно. Именно так в конце концов наследник трона, герцог Ангулемский, получил прозвище «отец псовой охоты», а для того, чтобы сыну понравилось развлечение, Людовик XII не делал практически ничего: он всего лишь брал его с собой.

Несмотря на любовь к охоте, Анна Бретонская была удивительно заботливой матерью, и все свое свободное время отдавала детям, но над ней как будто тяготел злой рок. Несмотря на все душевное тепло, которое она дарила своим малышам, которых в течение нескольких лет рожала то и дело, они были настолько хрупкими, что выжить удалось совсем немногим: принцессе Клод и принцессе Рене.

Устав от бесконечного ожидания наследника и непрерывных смертей, королева стала мрачной и набожной. Она поселилась в комнатах третьего этажа в Амбуазе, из окон которых была видна Луара и город. В это время в Амбуазе по приказу короля устраивались новые сады. В сад попадали через галерею, проложенную через ров. Нижний сад, защищенный каменными стенами, аллеи разделяли на участки различных геометрических форм. Здесь же был выстроен небольшой замок из камня и известняка, который идеально подходил для отдыха и встреч. В другом павильоне, украшенном позолоченным изображением Архангела Михаила, разместили беломраморный фонтан.

Между тем Людовик XII стал победителем в Итальянской кампании и подписал мирный договор с Максимилианом Австрийским в Лионе. У давнишнего соперника Людовика незадолго до этого родился сын, и по условиям договора этот ребенок должен был стать мужем принцессы Клод в том случае, если у Анны Бретонской и Людовика так и не родится долгожданный наследник. Кроме того, Людовик XII надеялся, что Максимилиан передаст ему права на владение герцогством Миланским. Поэтому, когда сын Максимилиана Филипп Красивый и его супруга прибыли в Блуа, им был оказан самый теплый прием. Супружеская пара прибыла октябрьским вечером 1501 года в сопровождении герцога Алансонского и прелатов. От любопытной толпы высоких гостей защищала выстроившаяся вдоль дороги шеренга лучников с факелами.

По винтовой лестнице гости поднялись в королевские апартаменты, где их уже ожидал Людовик вместе с первым французским принцем крови, семилетним Франциском Ангулемским. Эрцгерцог отвесил три реверанса, и в ответ на первый король поднялся и пошел навстречу Филиппу Красивому, на второй — снял головной убор, на третий — обнял и поцеловал его. Таким же образом была встречена и супруга эрцгерцога, которая, в свою очередь, поцеловавшись с королем, поцеловала Франциска Ангулемского. После этого будущей свекрови была представлена двухлетняя принцесса Клод. Незнакомка так напугала ее, что девочка отчаянно заплакала. Никому не удавалось ее утешить, и эрцгерцогиня не смогла даже произнести положенного в этом случае «Да хранит вас Господь», а слуги поспешили унести малышку.

После торжественной части гостей проводили в отведенные для них покои. Грандиозного пира не последовало, поскольку шел великий пост, и Людовик питался исключительно хлебом и водой. Эрцгерцогу Филиппу пришлось поужинать отдельно, а его супруге придворные дамы Анны Бретонской преподнесли огромное количество варенья — всего 12 кувшинов. Герцогиня поблагодарила королеву за угощение, однако пробовать его так и не стала, предпочтя лечь спать.

Во время этого визита все не клеилось. Так, намеченная на следующий день охота не состоялась по причине плохой погоды, а затем настал праздник Введения во храм, а потому королевский двор весь день провел в молитвах. В результате Людовик XII и эрцгерцог Филипп заключили договор о мире и дружбе, по которому гость обещал сделать все возможное, чтобы его отец Фердинанд Арагонский сдержал свои обязательства, однако тот был настроен по-прежнему враждебно по отношению к Людовику и продолжал гнуть свою линию, возбуждая Неаполь против французского короля.

Таким образом, договор Блуа с Австрией действовал недолго, а в мае 1506 года состоялась помолвка принцессы Клод с Франциском Ангулемским. Анна Бретонская сильно расстроилась по этому поводу: в результате этого союза Бретань окончательно переходила к Франции. От обиды она едва не уехала от мужа в свое королевство, однако тот нашел нужные слова, чтобы остановить ее.

В конечном итоге все эти волнения и бесконечные роды измучили до предела Анну Бретонскую. Она заболела и в начале зимы 1514 года умерла в замке Блуа. Почившую королеву облачили в одеяния из пурпурного бархата с горностаевым подбоем, а на голову возложили корону Франции. В течение двух недель над телом Анны Бретонской ежедневно служили мессы, после чего траурная процессия с телом королевы покинула Блуа и направилась на парижское кладбище Сен-Дени. Ровно через год скончался и Людовик XII, который за это время успел жениться на 16-летней Марии Йоркской, однако та не успела за это время родить наследника, и новым королем Франции стал Франциск Ангулемский, который вместе со своей женой Клод покинул Амбуаз.

Молодой король провел юные годы в Блуа и Амбуазе. Он получил великолепную физическую подготовку под руководством маршала де Жие, а впоследствии — Артюра де Буази. Франциск играл со своими однолетками, Флёрдранжем, Филиппом Шабо и Анном де Монморанси, ставшим позже коннетаблем Франции. Дети играли в мяч битами, залитыми свинцом, учились стрелять из лука и расставлять силки на животных. Любимой забавой было построить крепость в миниатюре, а потом устроить ее штурм.

Немного повзрослев, подростки занялись турнирами, и часто эти развлечения оборачивались довольно серьезно. Однажды лошадь Франциска понесла своего всадника через поля, и подросток едва не погиб, чем крайне напугал свою мать, Луизу Савойскую, которая так старалась уберечь сына как от любовных, так и от физических похождений: ведь святой Франциск Паолийский, которого она так почитала предсказал, что ее мальчик в будущем станет королем Франции.

И вот этот час настал в январе 1515 года. Франциск был коронован на 25-м году жизни. Он был весьма привлекателен в это время: высокий, черноволосый, с обаятельной улыбкой, умевший быть величественным, когда того требовала ситуация, или любезным, если он общался с дамами. Его выносливость удивляла современников. Например, проведя на охоте весь день, Франциск мог вернуться в замок и принять активное участие в игре в мяч. Кроме того, он был щедр, и приближенные не могли не оценить этого качества по достоинству.

Что же касается принцессы Клод, то она вышла замуж за Франциска, когда ей было 15 лет. Скромная и учтивая, она просто боготворила своего мужа и робела перед свекровью. Клод думала только о том, как лучше исполнить свои обязанности, и Луиза Савойская дала ей понять: главное для королевы — родить как можно больше детей и дать стране наследника престола. Этим Клод и занималась. Худенькая и болезненная, за восемь лет супружества она родила семерых детей, после чего скончалась: такой нагрузки ее организм просто не выдержал.

Клод настолько обожала мужа, что передала ему едва ли не все свои наследные имения, подаренные ей в качестве приданого отцом, Людовиком XII. Эта скромная и милая женщина почти ничего не оставила после себя в истории. Известно, что она любила природу, сады, и до сих пор во Франции существует сорт сливы, который носит ее имя. Этот очень редкий сорт привез после долгих поездок по странам Востока натуралист Пьер Белон. Это дерево он вывел после долгих трудов ради королевы и ради того, чтобы оно радовало ее глаз своим прекрасным цветением в ее саду.

Едва Франциск I был коронован, как он вернулся на Луару, в Амбуаз, где устроил пышные празднества, венцом которых явилась, конечно же, охота. Ради этого представления король велел своим егерям привезти в замок из Амбуазских лесов четырехлетнего кабана, что те и сделали, доставив зверя во двор замка в дубовом сундуке, обитом железом. Франциск хотел продемонстрировать приближенным, как он справится с этим зверем в одиночку, но мать и жена со слезами упросили его не делать этого. Уступив мольбам женщин, король велел установить во дворе чучело, чтобы кабан, выскочив из своего заточения, набросился на него.

Животное и в самом деле отличалось невероятными размерами. Огромными клыками зверь рвал чучело, а сеньоры весьма развлекались, наблюдая это зрелище. Кабан заметил шум на нижних галереях и постарался пробраться к ним через огромные сундуки, преграждавшие проход. Наконец, ему это удалось, и он одним махом взлетел на второй этаж галереи, встав как раз перед Франциском.

Конечно, можно было бы при желании скрыться в комнате королевы, но Франциск никогда не простил бы себе подобной слабости. Он крикнул приближенным, чтобы те отошли как можно дальше, а сам, сохраняя ледяное спокойствие, ждал нападения кабана. Вероятно, долг сеньоров требовал защитить короля в подобной ситуации и встать между ним и диким зверем, однако не нашлось ни одного человека, который смог бы преодолеть страх перед обезумевшим от ярости животным.

Итак, кабан шел на короля, а тот спокойно вынул меч, с которым никогда не расставался. Когда до Франциска оставалось не более трех метров, кабан бросился на него, пытаясь вонзить клыки в бедро человека. Франциск же сделал вперед всего полшага и нанес такой точный удар в грудь зверя, что пронзил его насквозь. Кабан смог сделать еще несколько шагов, после чего рухнул к ногам Франциска.

Вскоре Амбуаз превратился в место постоянных празднеств в куртуазном духе, а в январе 1516 года здесь произошло знаменательное событие: Франциск привез сюда из Италии гениального итальянского художника Леонардо да Винчи. Король назначил ему годовое жалованье 700 экю. Да Винчи поселился в Кло-Люсе, небольшом особняке, расположенном за пределами Амбуаза. Этот особняк соединялся с замком поземной галереей. В настоящее время в этом особняке находится музей, где представлены модели разнообразных аппаратов, созданных по чертежам гения итальянского Возрождения. Это самая большая в мире коллекция удивительных машин Леонардо. Сам же мастер похоронен также на территории Амбуаза, в капелле Сент-Юбер, который по праву считается выдающимся шедевром пламенеющей готики.

Леонардо работал в Амбуазе практически в одиночку, если не считать двух учеников. Франциск лелеял большие планы в отношении итальянского мастера: прежде всего его интересовали вопросы архитектуры, быть может, плана строительства судоходного канала рядом с замком и прочих, возможно, поражающих воображение сооружений, но он успел заказать да Винчи только картину с изображением святой Анны и Иоанна Крестителя. В 1519 году великий художник скончался.

В Амбуазе король вел очень активный образ жизни: он решал государственные дела, встречался с советниками, однако не забывал и о развлечениях. Ему нравилось устраивать соколиные охоты вместе с многочисленными друзьями, разыгрывать спектакли с животными, как, например, схватка льва с тремя сторожевыми псами, состязаться с сеньорами перед замком Луизы Савойской в Раморантене.

Молодые дворяне, не занятые в это время военными походами, буквально бесчинствовали в замке. Не редкостью являлись ссоры, начинающиеся из-за пустяков и заканчивающиеся кровавыми разборками; наконец, они не давали прохода порядочным дамам, прислуживавшим королеве при дворе. Чтобы хоть как-то усмирить молодежь, Франциск доставил в замок девиц легкого поведения, которые так и назывались — «девицы греховной радости», начальницей которых была назначена Сесиль де Вьефвиль. Естественно, Луиза Савойская как женщина весьма набожная, была, мягко говоря, недовольна вольным поведением дворян. Она всеми силами боролась против подобного публичного дома, но окончательно изгнать девиц легкого поведения смогла только Екатерина Медичи, а уже после этого дамы добровольно взяли на себя нелегкую обязанность: хоть немного научить своих поклонников любить предмет своего воздыхания прилично.

В феврале 1518 года в Амбуазе родился долгожданный дофин. В это время в замке продолжались работы по его переустройству. Перпендикулярно Луаре, на территории между королевским замком и церковью Сент-Флорентэн. Крышу здания украшали высокие люкарны с эмблемой Франциска — извергающей огонь саламандрой. Здесь и состоялось торжественное крещение дофина. В качестве гостя на церемонию прибыл герцог Урбинский, который в подарок для королевы Клод привез «Святое семейство» Рафаэля, а для Франциска I — «Святого Михаила». Эти шедевры в настоящее время представлены в коллекции Лувра.

Маленького дофина вынули из его парадной колыбельки, украшенной изображением дельфина и по галерее, убранной гирляндами из золотой и серебряной парчи и роскошными гобеленами, через замковый двор к церкви Сент-Флорентэн. Торжественная церемония продолжалась более трех часов, а сам обряд совершали кардиналы Буржа и Вандома. Придворный поэт Клеман Маро по случаю знаменательного события сочинил стихотворения, в котором были такие строки: «Пусть ласковым будет державное море для прекрасного дельфина, которого так ждала Франция!» (в этом случае поэт использовал фонетический прием, поскольку слово «дофин» и «дельфин» во французском языке звучит одинаково). Закончились торжества всеобщими танцами и роскошным пиром в Амбуазе.

Едва завершились празднества по случаю крещения дофина, как в Амбуазе состоялась свадьба герцога Урбинского. Это событие праздновалось шесть дней и завершилось турниром, к которому знатные дворяне отнеслись настолько серьезно, что некоторые из них, в частности, маркиз Мантуанский и Луи де Брезе, муж первой красавицы королевства Дианы де Пуатье, получили весьма серьезные ранения. Этим, однако, дело не ограничилось, и в поле перед замком выстроили деревянную крепость, выкопали рвы и устроили ее штурм. Крепость защищали король и герцог Алансонский, а их противниками были коннетабль Бурбонский и герцог Вандомский. В результате стрельбы, как вспоминает Флёранж, «огромными баллонами, наполненными воздухом» несколько человек погибли от серьезных травм.

Менее опасной оказалась любимая забава Франциска — охота. Правда, на одной из псовых охот он едва не лишился глаза, наткнувшись на низкую ветку, но ничто не могло его остановить, и он находил, что самый лучший отдых может быть только в его вековых лесах, богатых дичью. Только соколиный двор Франциска насчитывал 300 птиц, содержание которых обходилось в 36 000 ливров в год. Когда в мае у соколов начиналась линька, начинался период псовой охоты на оленей. Король улучшил породу потомков знаменитого Суйяра, скрестив белых шотландских и диких бретонских собак. Кроме того, для короля охота являлась не только спортом, но и развлекательной прогулкой: его часто сопровождали дамы, на кожаных изящных перчатках которых восседали ловчие птицы — кобчики, ястребы, соколы. Часто охоты заканчивались на деревенских привалах, где можно было насладиться всеми прелестями любви.

Гийом де Кретьен в своей поэме замечательно описал возвращение с охоты в замок Франциска I:

«Веселых друзей застолье

С речей началось хмельных.

Смеясь, обнимаясь, целуясь,

Сменяли одни на других.

Гусей шпиговать, откупоривать вина,

Всем дело находится там.

Сегодня спастись никому не удастся:

Ни курам, ни голубям.

Про доблесть свою и победы

Влюбленные дамам твердят.

И тут же все Богом клянутся,

Что вреден любовный им яд.

Клянутся душой, что в страданьях

Проводят ночные часы.

В мученьях любви и желанья

Вздыхают и плачут они».

Во времена Франциска I в замках Луары разыгрывался настоящий спектакль о жизни, трагедиях, приключениях и смерти королей, принцесс, знатных господ и принцев. Как же выглядели участники этого невероятного спектакля?

...........................................................

Link to comment
Share on other sites

Франциск I обожал роскошь в одежде и постоянно демонстрировал ее. Один из венецианских послов, побывавших в замке французского короля, писал: «Он любит изысканность в одежде. Его костюмы украшены галунами, россыпями драгоценных камней и причудливыми узорами. Его пурпуэны безукоризненно сшиты и отделаны золотой тесьмой. Его рубашка очень тонкая, выглядывает из-за выреза пурпуэна по французской моде».

В дополнение можно сказать, что, помимо пурпуэна, доходившего до бедер, знатные господа носили шелковые шоссы цвета крамуази, то есть — пламенного. Великолепным украшением пурпуэна служил пояс с прикрепленными к нему кинжалом и шпагой. Франциск I ввел моду на гофрированные воротники — фрезе. Голову благородных господ украшал ток с перьями.

В качестве верхней одежды использовался подбитый горностаевым мехом роб. Иногда вместо горностаевого меха применяли также заячий или беличий.

У женщин роб расширялся впереди таким образом, что на всеобщее обозрение представало тонкое нижнее белье. Талии затягивались очень туго, а с пояса спускались вниз драгоценные цепочки. Не менее богато украшались корсажи, открывающие шею и грудь. Чепчики, поверх которых надевались вуали, сменились шляпками, очень похожими на мужские.

Одежда стоила настолько дорого, что известны факты, как разорялись целые семьи, дабы иметь возможность прилично выглядеть при дворе. Поскольку увлечение роскошью приобрело опасные размеры, король уже в конце жизни решил издать специальный указ, по которому модникам, имеющим в своем гардеробе золотую и серебряную парчу, золотую вышивку, бархат и полосатые шелковые ткани, приходилось платить огромный штраф. Исключение сделали для тех, кто до королевского указа уже успел приобрести богатые наряды, но так и не сносил их. Однако же, оговаривал Франциск I, требовалось поторопиться и сносить их как можно скорее, желательно в течение трех месяцев и не дольше.

И все же дворян было очень трудно остановить, как дам, так и кавалеров, которые представали во всем своем блеске, особенно во время торжественных церемоний, в которых принимал участие сам король. Пришлось Франциску I выпустить очередной указ: цвет крамуази позволительно носить только принцам и принцессам. Остальные дворяне могли остановить выбор на каком-нибудь любом другом цвете. Что же касается мещан, не желающих уступать дворянам, то по указу им запрещалось ходить в бархатной одежде. В указе оговаривалось: мещанам можно использовать бархат, но только в качестве отделки костюма. То же самое касалось и священников. Только те из них, кто по своему происхождению являлся принцем крови, мог позволить себе бархат.

Впрочем, ночью все дворяне выглядели во много раз скромнее, нежели днем. Благодаря многочисленным авторам новелл того времени, можно понять, каковы были ночные привычки общества и некоторые понятия о гигиене. В качестве спальни использовалось просторное помещение, в центре которого помещали кровать под балдахином, благодаря которому постель сама превращалась в отдельную комнату. Слуги и свита спали около господской кровати на кушетках. А большую кровать мог занимать господин замка или семейная пара. Сюда же в качестве особой чести можно было пригласить гостя. Спать было принято безо всякой одежды и никогда — в темноте. В комнате всегда находился светильник с маслом или воском.

О гигиене сообщил Эразм Роттердамский в своем популярном в то время трактате о приличиях. Так, великий философ и гуманист настоятельно советует как взрослым, так и детям регулярно умываться и полоскать рот. Поскольку зубных щеток не существовало, то пользоваться приходилось кусочком грубой чистой тряпочки, а потом споласкивать рот водой с разведенным в ней вином или уксусом. Впрочем, не прошло и ста лет, как в Европе появился зубной порошок.

Мылись в те времена не очень часто, хотя комната для купания, затянутая белой тканью, была в подвале любого замка, где находились ванны из дерева и раздвижные занавески. Рядом располагалась парная, где можно было попариться и смазать себя душистыми маслами, а в конце процедуры посыпали тело ароматной пудрой.

Белье менялось не каждый день, поскольку его ткань была плотная и не слишком быстро пачкалась. Обычный дворянин имел в среднем четыре рубашки, пару воротников, три пары носков и шесть носовых платков.

Из трактата врача Симона де Валамбера известно, как питались обитатели замков Луары в период их расцвета. Завтрак проходил в половине одиннадцатого утра, обед — в два часа дня, а в пять часов ужин. Взрослые обычно обед пропускали. Обильным был, как правило, ужин, где блюда менялись множество раз. Мясо подавалось на стол самое разнообразное: жареные цыплята и каплуны, баранина и куропатки, дрозды и рыба. Мясные блюда приправлялись соусами: апельсиновым, щавелевым, уксусным с добавлением сахара или корицы. Весьма полезными, особенно для детей, считались травы и горох, а взрослым — лук, тыква, хрен и горчица. Фрукты также украшали стол в невероятном изобилии. Многие из них произрастали здесь же, в садах замков — вишня и клубника, яблоки и виноград, груши и сливы, миндаль. С миндалем, кстати, готовилось огромное количество выпечных изделий, где вместо сахара с большим успехом использовали мед, поставляемый из Лангедока.

Вино пили в большом количестве и в охлажденном виде. Этот напиток в разбавленном виде подавался и детям уже с пяти лет. До пяти лет они получали апельсиновый сок, лимонный сироп и миндальное молоко.

Если же в замке устраивалось пиршество, то порой застолье продолжалось более двух часов. Обычно сначала подавали окорока, колбасы, гренки, языки и фрикассе из птиц. Считалось, что эти блюда возбуждают аппетит. Далее следовали супы, говядина, свинина, баранина и курятина, а потом наступал черед паштетов из голубей и каплунов, кроликов и куропаток, свиней и гусей. Наконец, на сладкое подавали пироги, твороги и сыры, изюм, фиги, финики и сваренный в молоке рис, варенье и, конечно, дыни — излюбленное в те времена лакомство. Запивали все это роскошество винами — красным, белым и кляретом.

Известны и рекомендации по диетическому питанию, которые давались, например, знатным господам, получившим ранение по той или иной причине. Легендарный врач Амбуаз Паре, в частности, писал:

«Чтобы не случалось обмороков, надо использовать хорошие и питательные блюда, как, например, нежные яйца, дамасский изюм, отваренный в вине с сахаром, а также хлебная похлебка, приготовленная на бульоне с белым мясом каплуна, мелко порубленными крылышками куропаток и другим легко усваиваемым жареным мясом, как мясо теленка, козленка, голубей, молодых куропаток и дроздов и так далее. Следует подавать апельсиновый, щавелевый, кислый гранатовый соус. Также можно есть вареное мясо с такими добрыми травами, как щавель, латук, портулак, цикорий, анютины глазки, ноготки и тому подобные.

Ночью можно употреблять ячневую крупу с щавелевым соком и соком водяных лилий по две унции каждого, с 4-5 крупинками опиума… Это является питательным и лечебным средством, которое поможет уснуть.

Чтобы не было сильных головных болей, надо постричь волосы и слегка натереть голову теплым настоем роз. Также на лоб нужно положить компресс, пропитанный маслом из лепестков роз, водяных лилий, мака, небольшого количества опиума и розового уксуса и чуть-чуть камфары и время от времени его менять.

Кроме того, надо давать нюхать цветы белены и водяной лилии, растертые с уксусом, розовой водой и небольшим количеством камфары, завернув все в носовой платок, который нужно держать длительное время у носа, чтобы запах смог проникнуть в мозг.

Также специально нужно имитировать дождь, пустив в каком-нибудь чане воду, чтобы таким образом вызвать у больного сон».

Когда трапеза в замке завершалась, козлы и доску, служившие столом, быстро убирали, и тогда зала уже была готова для танцев. Если пол был каменным, то на него настилали душистые травы, однако все чаще в замках начинали появляться паркетные полы. Зажигались факелы и занимали свои места музыканты, играющие на лютнях и гобоях, флейтах и корнетах.

При дворе Франциска I танцевали павану и бранль. Первый танец был медленным и участвующие в нем кавалеры не снимали ни шпаг, ни накидок, второй же танец более напоминал котильон. Участники танца образовывали круг, взявшись за руки, после чего одна из пар выходила на середину и исполняла фигуру, которую немедленно повторяли остальные господа и дамы. Существовал так называемый «бранль с четками», во время которого, прежде чем вывести в круг свою даму, кавалер должен был надеть на ее голову венок из цветов и поцеловать ее. Немного позже начали исполнять итальянские танцы — гальярду, куранту или фиссе, однако они не слишком нравились французским дамам, поскольку те считали их движения чересчур раскованными и не соответствующими представлениям о хорошем тоне.

После танцев все приглашенные получали легкие закуски, а затем наступало время игр. Весьма популярными картами и костями не пренебрегал сам король. Что же касается крупных денежных ставок, то они расценивались обществом как проявление щедрости, хотя финансистам король на всякий случай запретил участие в подобных азартных играх. Помимо карт, время коротали за шахматами и шашками, а из подвижных спортивных игр чаще всего играли в лапту.

Площадки для этой игры имелись едва ли не в каждом замке. Например, в Амбуазе и в Блуа их было по две. Играли, как правило, в крытом зале, перегороженном сеткой, вдвоем или вчетвером. В принципе эта игра напоминала современный теннис, поэтому по праву считается его предшественницей. Предположительно, что даже название «теннис» произошло от французского слова «tenez», что означает «держите!». Именно это слово наиболее часто употреблял подающий игрок в лапту. Зрители наблюдали за игрой, сидя в галереях, огражденных сетками. Сетки требовались для того, чтобы случайно отрикошетивший мяч не смог никому навредить. В лапту так же, как и в карты, играли на деньги. Зрители делали ставки на фаворитов, причем эти ставки были весьма значительны.

Помимо лапты, в замках имелись специально оборудованные площадки и залы для игры в шары и кегли. Эти забавы напоминали современный крокет.

Существовали и разновидности футбола, а также регби, именовавшиеся «куй де белье» («баранье яйцо»). Пажи и лакеи очень любили эту активную игру с жестким мячом. Другая разновидность игры отличалась тем, что мяч в ней использовался кожаным, а значит, был не таким тяжелым. Его набивали сеном или мхом; били по нему ногами или руками, иногда — клюшкой. Такие оживленные развлечения как нельзя лучше подходили зимой.

Помимо развлекательных игр существовали и благородные — сражения, поединки и конные турниры. Молодой господин благородного происхождения должен был проходить ежедневную тренировку: тренироваться в скачках, во время которых перед ним ставилась задача попасть копьем или дротиком в мишень.

Когда планировалось устроить турнир, рядом с замком устраивали специальную площадку. Каждый участник турнира приходил на него, окруженный слугами, конными и пешими. Сражения устраивались на мечах, булавах и шпагах. Для подобных боев специально делались облегченные латы и изготавливался шлем, непохожий на боевой: через его решетчатое забрало обзор был гораздо лучше и, кроме того, такой шлем украшался изображениями разнообразных фантастических зверей.

В турнире участвовали несколько благородных сеньоров, тогда как в поединке — всего двое. В подобном бою обычно использовался меч или копье. Между бойцами устанавливали перегородку, обтянутую тканью. Ее высота равнялась высоте седла. Сам же процесс боя назывался «гоняться за копьем». Перед рыцарем стояла задача сломать оружие противника и выбить его из седла. Как правило, копье одного из участников поединка ломалось о щит другого, но, несмотря на все меры предосторожности, число несчастных случаев на поединках подобного рода было столь велико, что, дабы охладить горячие головы сеньоров, на ристалище всегда устанавливали пустой гроб — как напоминание о возможном исходе сражения. И все же ранения и смерти являлись неизменной приметой того времени, а поединки служили своего рода сублимацией жестокости благородных мужчин, настоящих рыцарей и воинов.

Но все же несмотря на жажду сражений, умирать молодым еще не хотелось никому, то сеньоры держали у себя на службе астрологов, который каждую ночь выходили на террасы замков Луары, а потом составляли ежедневные гороскопы для своих господ.

Франциск I, проводя время в обществе милых дам, не забывал однако и о своей супруге Клод, которую очень уважал и всегда пользовался случаем доставить ей приятное. Он знал, что его супруга любит Блуа, где прошло все ее детство, и король решил реконструировать королевское крыло замка. Старинное средневековое здание стало своего рода архитектурной импровизацией. Его часть выполнена в традиционном готическом стиле, приметами которого являются нерегулярные окна с характерными крестообразными переплетами, высокие люкарны, ведущие на дозорный путь, а также аспидная крыша и винтовая лестница.

В то же время декор этого двухэтажного здания исполнен в новом стиле, о чем свидетельствуют резные капители, кессоны с розетками, каннелюры и ленточное плетение, резные капители и своды, украшенные лепными раковинами. Все это приметы итальянского стиля, нашедшего буйное воплощение на новом фасаде обновленного строения. В отличие от типичных средневековых лестниц, новая большая лестница здания со стороны кажется почти воздушной, и эта иллюзия создается в результате изобилия вьющихся декоративных элементов, которые окружают традиционную королевскую эмблему — саламандру и гербы.

Когда строительство уже подходило к концу, Франциску I пришло в голову, что здание неплохо было бы дополнить, возведя параллельное крыло, простирающееся за пределы стен замка. Таким образом над оборонительными сооружениями вознесся фасад в итальянском духе с арочными окнами, декорированные пилястрами, узорными капителями и прекрасными барельефами с изображением инициалов королевы Клод. Это крыло поразительно напоминало итальянское палаццо благодаря колоннаде, поддерживающей верхний скат крыши, где было так удобно и в известной мере изысканно совершать прогулки.

Во втором этаже обновленного здания Франциск разместил свою свиту, а сам устроился в покоях третьего этажа. Здесь размещался зал для караула, окнами выходивший во двор, зал для приемов, из окон которого был виден город. Благодаря потайным лестницам отсюда можно было попасть в любую часть замка.

В июле 1524 года 25-летняя королева Клод скончалась в Блуа, оставив шестерых малолетних детей — трех девочек, Шарлотту, Мадлен и Маргариту, и трех мальчиков — Франсуа, Генриха и Карла. С этого времени для Франциска началась череда несчастий. Едва похоронив супругу на кладбище Сен-Дени, он отправился в Итальянский поход, потерпел сокрушительное поражение от Карла V под Павией, провел в плену больше года, после чего его отпустили во Францию, причем в качестве заложников король должен был прислать в Испанию двух своих сыновей — маленьких Франциска и Генриха. Когда совершался обмен заложниками, красавица Диана де Пуатье поцеловала семилетнего Генриха и, как оказалось впоследствии, поцелуй супруги сеньора де Брезе будущий король сохранил в памяти на всю жизнь.

А освобожденный Франциск I навсегда охладел к Блуа, где умерли его жена и первая дочка Луиза. Он взял обязательство жениться на вдовствующей королеве Португалии Элеоноре Австрийской, но все оттягивал взятые на себя обязательства. Он вовсе не скучал от отсутствия внимания со стороны прекрасного пола. Король развлекался с вдовой Людовика XII Марией Тюдор, некой женой парижского адвоката, причем последняя история была описана Маргаритой Наваррской в 25-й главе своего «Гептамерона». Далее последовали прекрасная брюнетка Франсуаза де Фуа, бывшая замужем за графом де Шатобрианом. Это увлечение продолжалось довольно долго, но являлось легким и необременительным, безо всяких обязательств относительно верности как с одной, так и с другой стороны. Король обменивался поэмами любовного содержания со своей пассией, и та отвечала ему также — стихами, и эту идиллию нисколько не омрачало то обстоятельство, что красавица Шатобриан не упускала случая обмануть короля прямо в Амбуазе, едва ли не под самым его носом.

Если судить по многочисленным новеллам, дошедшим с того времени, любовным пылом были охвачены буквально все мужчины, проживающие в замках Луары, от монахов и слуг до именитых сеньоров. Дамам они не давали прохода, впрочем, и те нередко провоцировали кавалеров на очередное любовное приключение.

Вслед за мадам де Шатобриан любовницей короля стала Анна де Пислё, которую Франциск сделал гувернанткой своих дочерей Маргариты и Мадлен. Позже он выдал Анну замуж за сеньора де Пентьевра.

Король все чаще покидал Амбуаз в сопровождении избранных друзей, маленькой компании в поисках новых мест и новых развлечений. Среди его придворных на конных прогулках стала все чаще появляться молоденькая итальянская принцесса Екатерина Медичи, которая в 1533 году вышла замуж за сына Франциска I.

Link to comment
Share on other sites

Сказки, воплощенные в камне

В связи с тем, что король долгое время провел в долине Луары, его приближенные также возводили в окрестностях Амбуаза и Блуа замки из белого и розового камня; только все эти замки отражали новые вкусы при том, что архитектура с виду сохраняла прежний облик. Здесь можно было увидеть традиционные рвы с водой, которые превратились в парковые водоемы, те же башни и непременные галереи. Стены вокруг замков декорировались изящными элементами, и отсюда можно было видеть сельские пейзажи изумительной красоты и необъятные леса. Новые замки словно говорили о том, что время феодальных войн ушло в далекое прошлое, и теперь их хозяев больше интересует жизнь мирная и размеренная.

Одним из таких шедевров архитектуры стал знаменитый Шенонсо, выстроенный с 1513 по 1517 годы королевским финансистом Бойе. На месте Шенонсо существовало древнее укрепление, от которого хозяин решил оставить только круглый донжон, но и его декорировать росписями в итальянском духе; широкие окна украсили пилястрами, а дверь — изящным фризом с резным орнаментом и фигурами крылатых гениев.

Всего в замке Шенонсо три этажа, причем особенно красиво падает свет через люкарны, расположенные на крыше. Что же касается внутренней планировки, то она отличается простотой. На каждом этаже находится четыре комнаты, между которыми проходит широкий вестибюль.

Первый этаж, возвышающийся над руслом Шера, поддерживает капелла с трехгранной апсидой. Здесь когда-то находились кухни и буфетная. После окончания строительства и освящения нового замка король позволил Бойе выстроить мост через Шер. Правда, владельцам Шенонсо так и не удалось насладиться им как следует: Бойе и его супруга умерли один за другим, и замок в 1535 году перешел к их сыну, Антуану Бойе, однако тот настолько задолжал королю, что ему пришлось откупиться от Франциска I Шенонсо. Король в первое время решил, что это строение станет его очередным охотничьим домиком.

А неподалеку от Шенонсо, приблизительно в то же время жена казначея Франции со странным именем Филипа Лесбои руководила строительством еще одного замка — Азэ-ле-Ридо. Она сама нанимала мастеров и наблюдала за ходом работ: ее супруг, Жиль Бертело, был слишком занят государственными делами. Филипа ревностно взялась за дело и прежде всего распорядилась отвести речную воду из траншей, заливающую фундамент старой постройки X века. За три летних месяца 1518 года сотни рабочих, трудившихся днем и ночью, успешно выполнили это задание.

Азэ-ле-Ридо, величаво возвышающийся над излучиной Эндра, был основан, скорее всего, еще во времена Древнего Рима. В этом месте была построена мощная крепость, с вершин которой дозорные могли вовремя заметить неприятеля.

Достоверно известно, что XII столетии этот замок являлся собственностью рыцарю по имени Ридель д’Азей, или Ридо, который за свою жестокость получил прозвище «дьявольское отродье». Видимо, он часто конфликтовал с королем, потому что Генрих II Плантагенет силой отобрал у Ридо его владения. Впрочем, Филипп-Август счел возможным вернуть Азэ-ле-Ридо наследнику жестокого рыцаря Гуго. Этот тюреннский рыцарь всегда верно служил короне и отличился в сражении при Бувине. Тем не менее, видимо, кровь предка время от времени проявляла себя в его потомках. Так, герцог Бургундский в 1418 году всерьез вызвал гнев будущего короля, в то время дофина Карла VII, и тот приказал взять гарнизон силой. Своевольный сеньор не желал сдаваться, а потому королевская армия предприняла самые решительные меры. При взятии Азэ-ле-Ридо было убито более 300 защитников замка, а сам он сожжен дотла, как и деревня, что находилась поблизости.

И все же сожженный замок возродился из пепла спустя столетие, и благодаря своей Филиппе Лесбои стоит до настоящего времени. Эта женщина сумела придать замку такое изящество и строгую утонченность, поистине королевскую, что при взгляде на него невольно вспоминаются слова Бальзака, который именно в окрестностях Азэ-ле-Ридо писал роман «Лилия в долине». Великий французский писатель так описывает замок: «Взобравшись на утес, я впервые любовался замком Азэ, этим граненым алмазом, вставленным в оправу вод Эндра, возвышающимся на сваях, замаскированных цветами».

Первоначально Филипа Лесбои хотела возвести четыре крыла замка, которые расположились бы в виде замкнутого четырехугольника, однако строительство шло девять лет, и за это время успели возвести только два крыла, занявших остров на реке Эндр. Эти корпуса имеют прямоугольную планировку. Снаружи, у самой крыши, сделан дозорный путь, впрочем, очень декоративный. Люкарны, расположенные на крыше, очень напоминают замок Монсоро, что находится в районе Анжу. В то же время фасад, украшенный пилястрами и орнаментом, который по горизонтали разделяет два этажа, похож на строение Франциска I в Блуа. Парадная лестница здания имеет правый подъем и выполнена в итальянском стиле. Потолок над лестницей декорирован медальонами с портретами французских королей, начиная с Людовика XI.

Замок выглядит просто изумительно, и многие декоративные элементы имеют королевскую символику. Так, например, несколько раз встречается эмблема Франциска I с его излюбленным девизом «Разжигаю и тушу огонь», а также эмблема королевы Клод (как и всей Бретани) — горностай, а также ее девиз «Одно-единственное желание». Все эти проявления почтения к королевскому дому, похоже, не произвели впечатления на Франциска I, и тот в 1527 году отобрал поместье у Жиля Бертело. Азе-ле-Ридо перешел к новому владельцу, герою битв при Мариньяно и при Павии, Антуану Раффену, другу Франциска.

В Азе-ле-Ридо король также часто останавливался, когда бывал на охоте в этих местах. Это сооружение и в настоящее время считается идеальным, особенно из-за продуманности планировки. Так, на первом этаже замка находятся служебные помещения, кухни и колодцы, каждый из которых имеет сообщение с Эндром.

Король обычно отдыхал на втором этаже Азе-ле-Ридо, где находились его апартаменты. Гостей он принимал в просторном зале для приемов на противоположной стороне широкой красивой лестницы. Подобное расположение действительно предельно просто, но, тем не менее, именно оно производило на всех находящихся в Азе-ле-Ридо впечатления изящества и комфорта, тем более, когда человек смотрел в окно, он видел кругом спокойные воды Эндра, отражающее это дивное творение архитектуры — идеальные грезы, нашедшие свое воплощение в камне.

Наконец, еще одним знаменитым символом и настоящим шедевром ренессансного искусства стал замок Шамбор. Здесь Франциск I часто бывал, поскольку окрестности этого замка изобиловали дичью.

Шамбор находился всего в 14 километрах от резиденции Франциска I. В период Столетней войны на этой территории размещались военные гарнизоны, но теперь надобность в них отпала. В 1518 году король решил, что на этом месте должен вырасти новый замок. Существуют предположения, что при постройке этого шедевра король воспользовался проектами Леонардо да Винчи, который тот успел разработать во время проживания в Кло-Люсе.

Этот первоначальный проект замка несет отпечаток знаменитых итальянских строений. Изначально Шамбор должен был состоять из круглого донжона, обнесенного каменной стеной и четырьмя башнями по углам. Поскольку Шамбор располагался на болотистом лугу, то приток Луары Коссон предположительно должен был со всех сторон омывать здание. Своим строением Шамбор напоминает современным искусствоведам собор Святого Петра в Риме: он также обладает четким центром симметрии. Нефы пересекаются между собой крестообразно, по концам которых располагаются четыре небольших замка с пристройками в виде круглых башен.

Таким образом донжон оказывается центром композиции, состоящей из четырех замков. В месте пересечения галерей была выстроена знаменитая на весь мир лестница Шамбора, обладающая двумя независимыми друг от друга маршами. Первоначальный проект Леонардо предусматривал в Шамборе сразу четыре независимые лестницы, которые закручивались вокруг пятой. Однако по мере строительства от этого плана пришлось отказаться, поскольку при неправильном выборе лестницы человек не попадал бы в нужный замок, и ему приходилось бы снова опускаться на первый этаж, либо подниматься под самую крышу. Выбор остановили на лестнице с двойным винтом; этот вариант был гораздо удобнее, поскольку с подобной лестницы можно было бы попасть в любую комнату замка.

Кроме того, первоначально архитектор, задумавший возвести никогда не виданный прежде замок, планировал окружить несколько этажей донжона открытыми галереями, напоминающими итальянские палаццо, тогда как строители решили просто пристроить галереи по углам строения. Вначале планировалось стены башен облегчить визуально посредством аркад, то затем декор стал представлять собой пилястры и использование горизонтальных карнизов, во французских традициях; по крайней мере, именно так выглядит декор Блуа.

Французские строители приспособили итальянские новшества к особенностям долины Луары, хотя и старались максимально придерживаться замысла автора. Они искусно использовали аспидную облицовку розовых и зеленоватых тонов, чтобы создать иллюзию мраморного здания. Что касается плоских террас, то они использовались и уже давно и не только в палаццо, но и в ряде французских замков.

Шамбор строился почти без перерыва, если не считать короткое время испанского плена Франциска I. Едва вернувшись на родину, король немедленно отдал приказ о возобновлении строительства, которое он поручил Шарлю де Мюру, бастарду Шовиньи. Этот человек отличался огромной находчивостью: во всяком случае, его нисколько не смутили денежные затруднения, и он, не долго думая, перелил на монеты серебряные ворота собора Святого Мартина, подаренные этой церкви Людовиком XI. Работы по строительству Шамбора продолжались еще 12 лет, а количество затрат было настолько велико, что объявить их посмели только после кончины Франциска I: 444 070 ливров. Следует учесть, что замок строился в то время как Франция обязалась по заключенному в 1529 году в Камбре договору ежегодно выплачивать за освобожденного короля 4 000 000 ливров. Да еще и английскому королю Франциск задолжал не менее миллиона ливров, а его дети находились в испанском плену. Не остановилось строительство Шамбора и тогда, когда сыновья короля прибыли из Испании вместе с королевой Элеонорой, на которой вот уже 4 года собирался жениться Франциск I.

Строительством Шамбора занимались знаменитые в то время каменщики Пьер Неве и Дени Сурдо. Весь огромный объем плотницких работ сделал мастер Можин-Буно, трубы прокладывали Жан Кабош и Франсуа Обеф. К 1537 году в целом вырисовался общий вид башен и донжона, осталось только привести в надлежащий порядок террасы. В это время король жил в северо-восточной башне, а в 1545 году он перебрался в свои апартаменты, из окон которых был виден донжон во всей красе. В целом основная постройка представляла собой как бы центр миниатюрного городка, который образовывали четыре изящные башни с люкарнами и лесенками, расположенные по углам донжона.

Шамбор превратился в некий символ мечтаний и неземного уединения. Такое чувство особенно часто посещало гостей, когда они оказывались на террасе замка, куда вела знаменитая двойная лестница, щедро декорированная лепными изображениями нимф, гарпий, химер и фавнов, на которую вдохновил строителей гений Леонардо. Здесь, конечно же, везде встречался и герб короля — саламандра, разжигающая и сама способная затушить созданный ею огонь.

Терраса располагалась на высоте 24 метров от земли. Ее венчал купол, лантерна которого отстояла от террасы еще на 32 метра. Венчает купол огромный цветок королевской лилии двухметровой высоты. Отсюда видны все четыре башни с каминными трубами, по виду напоминающие церкви в миниатюре, богато декорированные раковинами, медальонами и ромбами, разнообразными фантастическими существами — забавными мифологическими персонажами. Один из гостей замка, венецианский посол, при виде этого сооружения говорил, что он «восхищен, изумлен, или, скорее, смущен и приведен в полное замешательство». Он признавался, что на какое-то мгновение ему показалось, будто он находится в замке фей, что околдовывали благородных рыцарей в романах — какой-нибудь Морганы или Алкены.

Внешние стены дворца занимали внушительную территорию — 156Х117 метров. Каждый фасад донжона занимал 43 метра. У короля была мечта осушить заболоченный луг вокруг замка, а затем подвести воды Луары к этому дивному шедевру архитектуры, но этот проект оказался неосуществимым. Сначала попробовали расширить и подвести к Шамбору русло Коссона, но уже в период первого весеннего паводка речка вышла из берегов, затопила замок, и от плана пришлось отказаться, а вместо этого устроить выше по течению воды дамбу с водоотливом, чтобы иметь возможность регулировать поток.

Кстати, в своей знаменитой пародии на рыцарские романы или, вернее, сатире на современную жизнь — героической поэме «Гаргантюа и Пантагрюэль» Франсуа Рабле изобразил Шамбор в виде Телемской обители с ее замечательным девизом «Делай что хочешь». Слова писателя позволяют сделать вывод, что от образа жизни в замках Луары он был в полном восторге.

Вот как описывает Рабле, несомненно очарованный и восхищенный, роскошнейший из замков Луары, и это описание практически буквально:

«Здание это было стократ пышнее Бониве, Шамбора и Шантильи; в нем насчитывалось девять тысяч триста двадцать две жилые комнаты, при каждой из которых была своя уборная, кабинет, гардеробная и молельня, и каждая из которых имела выход в большой зал. Башни сообщались между собой изнутри и через жилой корпус при помощи винтовых лестниц, ступени которых были частью сделаны из порфира, частью из нумидийского камня, частью из мрамора-змеевика; длина каждой ступени равнялась двадцати двум футам, высота — трем пальцам, от площадки к площадке вели двенадцать таких ступеней. На каждой площадке были две прекрасные античные арки, откуда шел свет и которые вели в ажурные лоджии, по ширине равные лестнице, а лестница поднималась до самой кровли и увенчивалась павильоном. По таким же точно лестницам можно было с любой стороны пройти в большой зал, а из зала — в жилые помещения…

Все залы, покои и кабинеты были убраны коврами, менявшимися в зависимости от времени года. Полы были застелены зеленым сукном. Кровати — вышитыми покрывалами. В каждой уборной стояло хрустальное зеркало в усыпанной жемчугом раме из чистого золота, и такой величины, что человек виден был в нем во весь рост… Парфюмеры каждое утро доставляли в женские покои розовую, апельсинную и миртовую воду…»

В 1539 году Франциск I принимал в Шамборе своего давнего противника Карла V, которого сопровождали королева Элеонора, принцесса Екатерина Медичи и еще огромное множество принцев и принцесс. В связи с прибытием важного гостя Франциск отдал распоряжение украсить Шамбор картинами и коврами, зажечь благовонные свечи, а весь путь кортежа от Амбуаза до Шамбора усыпать цветами. В гостях у Франциска Карл V пробыл 3 дня, в течение которых развлекался охотой на ланей.

Отчего-то после этого события король охладел к Шамбору, и использовал его исключительно в качестве приюта для охоты. Это великолепное строение могло бы стать замечательной резиденцией, в которой без труда разместился бы огромный королевский двор (в нем было 440 комнат, 13 главных лестниц и еще 70 второстепенных), и при этом придворные нисколько не мешали бы друг другу. И все же Шамбору не суждено было сыграть роль сцены, где разыгрывался бы королевский спектакль. Король выбрал другие места: Вийе-Котре, Венсен, Лувр и Фонтенбло.

Практически с этого времени внимание королевских особ уже отвлек Париж, а замки утратили прежнее значение. Конечно, время от времени сюда отправляли то шпалерных мастеров, то истопников, чтобы подготовить замки к прибытию желающих отдохнуть королевских особ, но те столь же часто останавливались и в жилищах своих вассалов, где чувствовали себя так же свободно и комфортно.

Доподлинно неизвестно, что так оттолкнуло Франциска I от Шамбора, и об этом остается только гадать. Возможно, причиной этого явилась несчастная любовь короля к прекрасной герцогине д’Этамп. Красавица так изводила своего царственного поклонника, что, вероятно, в минуту отчаяния тот, стоя у окна своих апартаментов и глядя на роскошный донжон, нацарапал на стене фразу: «Нет ничего на свете изменчивее женщины».

Надо сказать, что при дворе бушевали невероятные страсти между фаворитками, в частности, между красавицей д’Этамп и не менее прекрасной Дианой де Пуатье, которая как раз в это время уже стала любовницей принца Генриха, хотя и была старше его на 19 лет. Д’Этамп поддерживал адмирал де Брион, а Диану — коннетабль Анн де Монморанси. Когда адмирал де Брион впадал в королевскую немилость, радовалась Диана, но затем наступал черед опалы Монморанси, и тогда всеми прелестями власти пользовалась д’Этамп. Обычно отношения выяснялись в процессе путешествий королевского двора по замкам на Луаре. То в Блуа королю приходилось выступать судьей в споре между придворными, обвинявшими Бриона в злоупотреблениях своим положением, то в Плесси он решал будущую судьбу дочери Маргариты Наваррской: он распорядился выдать 13-летнюю Жанну д’Альбре за 24-летнего Гийома де ла Марка, герцога Клевского. Свадьба прошла очень пышно, после чего оказалось, что все это роскошное празднество — всего лишь фикция, и принцесса Клевская провела в Плесси долгие годы в полнейшем одиночестве…

Король же тем временем затеял устроить в Блуа подобие книжной лавки: он занимался сбором библиотеки, и с этой целью сюда доставлялись из-за границы ценные фолианты. Кроме того, каждого владельца типографии во Франции обязали предоставлять в библиотеку Франциска по одному экземпляру выпускаемой печатной продукции. Библиотеки в Блуа королю Франциску всегда не хватало, а потому он устроил еще одну — в Фонтенбло, а третья книжная коллекция всегда сопровождала его в поездках по замкам. Это были произведения Фукидида, Диодора Сицилийского, а также невероятно популярные в то время «Роман о Розе» и «Разрушение Великой Трои».

В 1540-е годы, когда двор короля все чаще останавливался в Фонтенбло, туда перекочевала и вся богатейшая библиотека Блуа. Вместе с книгами в замки под Парижем отправились крокодилье чучело, предметы мебели и внутреннего убранства, вещи, необходимые для повседневного обихода, различные оригинальные вещички.

Каково было количество увезенных из замков Луары вещей, можно понять, обратившись к описи 1551 года, где перечислялось все движимое имущество. В этой описи значатся ковры, золотая и серебряная посуда, матрасы и подушки, стулья и колонки для кроватей, белье и церковная утварь. Теперь все парадные комнаты знаменитых замков на Луаре находились в парижских хранилищах: знаменитые вышивки Анны Бретонской, серия обивок, предназначенных для его бракосочетания с Екатериной Медичи, бархатная комната Луизы Савойской, комната «Буколики» с вышивками на зеленом бархате, над которой сама Луиза Савойская и ее дочь Маргарита трудились, чтобы порадовать принцессу Клод. «Буколики» с сюжетами Вергилия по праву считалась самой дорогой комнатой, составленной из тканых гобеленов. В Париж перешли и шпалеры из шелка и шерсти «Двенадцать месяцев года», которые приобрел Франциск Ангулемский.

Из Блуа в Париж отправили практически все имущество Анны Бретонской: красная атласная комната, украшенная гербами Франции и Бретани с любимым украшением Анны Бретонской — витым шнуром, знаменитый «Миланский балдахин», выполненный по случаю свадьбы Людовика XII и Анны Бретонской и изображающий болото с птицами и летящих цапель на фоне алого, белого и голубого атласа. В то же время большинство шпалер к тому времени уже погибли или находились в плачевном состоянии. Замечательные предметы искусства, например, гобелен «Роман о Розе», «Разрушение Иерусалима», «История Александра», «История Давида», «История Эсфири», «Планеты, или времена года» и многие другие были утеряны безвозвратно.

Таким образом замки Луары выглядели плачевно: Блуа начисто лишился своих роскошных интерьеров, как, впрочем, и Шамбор, откуда вывезли черные комнаты из дамаста и тафты. Все их содержимое, когда-то предназначенное для того, чтобы порадовать Карла V во время его приезда, теперь находилось в Париже, а в Шамборе остались только голые стены.

Большинство из этих роскошных и ценных вещей, которые царствующие особы время от времени брали с собой во время поездок по Луаре. Только в такие периоды замки снова оживали, и на их стенах можно было увидеть всю библейскую историю — от ветхозаветных Лота, Давида и Иисуса Навина до новозаветных сцен поклонения волхвов, Крещения, Обрезания… Здесь же можно было увидеть сюжеты из античной мифологии: истории Ифигении, Орфея, Актеона, Ромула и Рема, Константина и Сципиона. Существовали и ковры под названием «Истории удовольствий», которыми любовались только в самых удаленных замках. Окончательно погибли все эти произведения искусства после Великой Французской революции по приказу Директории. Они были безжалостно сожжены как вещи, принадлежавшие французской короне, а, значит, не имеющие права на существование.

Link to comment
Share on other sites

Владения прекрасной Дианы.

Король Франциск I умер в последний день марта 1547 года, после чего в государстве произошел самый настоящий дворцовый переворот, совершенный фаворитками. Красавицу д’Этамп заставили вернуть новому королю, Генриху II, поместья Лимур и Бейн, которые немедленно перешли во владение новой хозяйки — Дианы де Пуатье. Прекрасная Диана вообще получила множество земельных владений от своего царственного обожателя, но, пожалуй, самым прекрасным подарком явился Шенонсо.

Генриху было известно, что Шенонсо Диана посещала дважды, и каждый раз не скрывала восхищения прекрасным замком, единственным украшением которого служили прозрачные воды Луары. И вот летом 1547 года Диана получила королевскую дарственную на эти угодья, как говорилось в бумаге, «за великие и похвальные услуги, оказанные ранее нашим кузеном Луи де Брезе покойному Королю, нашему досточтимому сеньору и отцу, добрая ему память». Подарок фаворитке таким образом выглядел как чистое проявление сыновней любви.

Диана приняла во владение замок с весьма скромной обстановкой; по крайней мере, в описи значились несколько буфетов и столешниц, подсвечники и часы, да еще дюжина бочек с вином в подвалах.

Диана как женщина хозяйственная сразу же приступила к делам, дабы сделать поместье рентабельным. Она назначила управляющего, который занимался сбором арендной платы, пошлин, податей и штрафов. Доходы с земли выросли практически немедленно: они складывались из испольщины на луга, виноградники и мельницы. В результате каждый год Шенонсо приносил королевской любовнице 500 ливров чистого дохода.

Арендаторы виноградников ежегодно вносили плату в День Всех святых. Они были обязаны за это время привить сто новых побегов на каждом арпане, а вносить удобрения исключительно перегноем, а ни в коем случае не навозом. В Шенонсо изготавливались белые вина и разнообразные кляреты, различавшиеся по цвету: например, «золотистого», «сероватого» или «цвета глаз куропатки». В поместье находилось четыре больших виноградника, три из которых сдавались в аренду, а на четвертом использовалась наемная рабочая сила, недостатка в которой никогда не было. После сбора урожая 14 бочек вина отправляли во владения Дианы в Нормандии; немного больше оставляли в подвалах замка.

Зимой, в день Святого Мартина, подать приносили арендаторы мельниц и пастбищ, в день Святого Андрея – те, кто пользовался дарами леса — сборщики желудей, миндальных орехов, резчики ивы и ольхи. На Рождество фермеры часто расплачивались продукцией собственного хозяйства — зерном и рыбой, каплунами, цыплятами и курами, свининой, воском, яйцами и орехами.

После того, как Шенонсо превратился в образцовое земельное хозяйство, Диана решила приступить к реконструкции замка: сделать ремонт и заняться устройством сада. Неподалеку от старой башни Маркеса бывший владелец имения Бойе уже устроил небольшой сад, откуда на кухню поставлялись зелень и овощи. Теперь же Диана распорядилась построить вокруг сада решетчатую изгородь и оплести ее виноградными лозами.

В апреле 1551 года Диана решила устроить в Шенонсо так называемый «сад удовольствий», который своей красотой затмил бы все сады в округе. Хозяйка поместья выбрала ячменное поле неподалеку от Шенонсо, и началась почти каждодневная работа по разбивке сада; исключение составляли только особенно неблагоприятные зимние дни. Чтобы возвести насыпь вокруг цветника, было доставлено 7000 возов с камнями. Для самого же газона привезли 1100 возов земли. Этот квадратный цветник площадью 2 гектара раскинулся немного восточнее замка. От паводков Шера он был надежно защищен тем, что располагался выше уровня реки и, кроме того, его отгораживали шлюз и каменная кладка стены. Еще выше уровня сада были расположены окаймлявшие его террасы. Они возвышались над аллеями, пересекающимися крестом, внутри которых находились цветники в виде разнообразных геометрических фигур, издали кажущихся живым зеленым кружевом.

Через год в «саду удовольствий» началась посадка деревьев. Главный викарий лично обобрал лучшие саженцы вишен, слив и груш, для бордюров и беседок использовались боярышник и орешник из местных лесов. Великолепные естественные зеленые своды планировалось создать при помощи вязов. Для укрепления цветника со стороны реки были высажены саженцы ив.

Вскоре в саду появились абрикосы и гибриды персиков с абрикосами, райские яблоки и смородиновые кусты, розы и лилии, земляника и фиалки. Одновременно в саду выращивались артишоки, капуста, огурцы, лук, горох и дыни. По распоряжению Дианы был украшен аллеями и живыми изгородями кроличий садок, цветник — фонтаном, беседками, лабиринтом из кустарников и площадкой для игры в мяч.

В результате всех этих работ возникло неповторимое чудо Шенонсо, на обустройство которого король щедро позволял своей любовнице брать необходимые денежные средства, по его словам, «в благодарность за добрые, приятные и похвальные услуги, кои оказаны ею прежде нашей дражайшей и любимейшей супруге Королеве».

Только одно обстоятельство продолжало тревожить прекрасную Диану, ставшую в 1548 году герцогиней де Валентинуа: ведь она владела Шенонсо только благодаря дарственной короля. А вдруг обстоятельства изменятся таким образом, что дарственная будет кем-нибудь оспорена? Такое было вполне возможно, и Диана начала действовать. Первым делом она оспорила принадлежность Шенонсо королевскому домену, в результате чего владельцем поместья снова сделался вечный королевский должник Антуан де Бойе, которому не оставалось ничего другого, как немедленно выставить на продажу собственное владение, чтобы хоть как-то покрыть часть долгов. Так и произошло.

Шенонсо был выставлен на продажу, и госпожа де Валентинуа приобрела его за 50 000 ливров. В итоге Бойе избавился от долга, а Диана стала считать, что теперь стала вечной владелицей Шенонсо. Она позаботилась о том, чтобы укрепить свое владение и приобрела восемь соседних с Шенонсо феодов. Она так и не успела осуществить свою мечту — возвести еще один замок, на границе своих поместий, там, где раньше находилось древнее галльское укрепление Шастелье д’Амбуаз.

Диана почувствовала себя среди лесов, лугов и ручьев Шенонсо поистине античной богиней, чье имя она носила. Она была по-настоящему счастлива, когда ее царственный любовник приезжал в ее любимый Шенонсо. Она сделала из этого места на Луаре действительно райский уголок, где залы этого замка мечты естественно продолжались цветниками. Да и сам сад был своеобразным салоном под открытым небом, роскошный и не похожий своей роскошью ни на один из королевских замков, гораздо более скромных, нежели резиденции этой некоронованной королевы, владычицы сердца Генриха II.

Такова была сцена театра, на которой разыгрывались драмы того времени. Античное восприятие природы, прославление прекрасного и куртуазность в отношениях персонажей очень хорошо демонстрировал кодекс вежливости, созданный Бальдасаром де Кастильоне, сеньором двора герцога Урбинского. Этого кодекса придерживались все обитатели замков Луары, и за его неукоснительным исполнением следили во время официальных и дружеских приемов. Придворный, читай — дворянин, желающий быть принятым в высшем свете, должен уметь блестяще шутить и быть интересным во время светского разговора (ни в коем случае нельзя было допускать в своей речи ни шутовства, ни непристойностей), уметь танцевать и сражаться на поединках. Все, что он делает, должно выглядеть непринужденно, чтобы создавалось впечатление полной естественности. Кроме того, герой того времени должен был быть скромным и любезным, осторожным в речах, великодушным и добрым, а в наряде — просто великолепным.

Что же касается дамы, то она должна быть скромна и любезна, не злоречива, не ревнива и не завистлива. Помимо этого, дама просто была обязана быть красивой. Даже если природа не дала ей красоты, дама должна была уметь подчеркнуть свое обаяние и в любом случае быть интересной. При том, что участие дамы в празднествах обязательно, она должна успевать как должно исполнять обязанности хорошей жены и матери. Женщина того времени прекрасно разбиралась в музыке и литературе, могла свободно поддержать светскую беседу, принять участие в играх и никогда не позволять своим чувствам главенствовать над разумом, например, никогда, иначе как глазами, не выказывать любовной страсти, если та вдруг посетит ее.

Помимо кодекса Кастильоне не меньшим успехом пользовался во Франции трактат итальянского архиепископа Джованни делла Каза «Галатео, или Трактат о манерах». В отличие от предыдущего автора, архиепископ заострял внимание читателя на практических советах. Например, нельзя в присутствии посторонних ковырять в зубах, кашлять или чихать, брызгая на окружающих.

Нельзя громко смеяться и разглядывать содержимое собственного носового платка, передавать гостю фрукт, от которого уже успел откусить. Ни в коем случае, нельзя рассказывать посторонним то, что им явно не нравится, в особенности же — собственные сны, поскольку сны — явление слишком личное и доверять их можно только по-настоящему близкому человеку. Если же говорят другие, следует слушать со всем вниманием, выказывая интерес, а не приниматься внезапно за чтение письма, как будто для этого не будет другого времени, или же, например, заняться стрижкой ногтей. При этом не следует постукивать по столу или напевать, двигать ногами или звать кого-то еще из гостей.

Придворный должен быть неизменно опрятен, выглядеть идеально одетым и не показывать окружающим нижнего белья, что является знаком неуважения к ним. Знатный сеньор обязан вести себя с людьми, находящимися ниже его по рангу, таким образом, чтобы те чувствовали его уважение и доверие.

Конечно, говорит архиепископ, всегда существуют люди с дурными манерами, которые привыкли делать только то, что им вздумается. Например, все собираются за завтраком, а такой господин не желает выходить к столу, поскольку, по его мнению, время еще раннее, либо же ему внезапно приходит в голову заняться своими экзерсисами и он просит срочно принести ему перо и бумагу. «Таким людям угодно лишь то, что им в голову взбредет», — заключает архиепископ.

Среди гостей нужно быть приветливым и уважительным, — говорит делла Каза, — только таким образом можно завоевать друзей и расположение окружающих. Ни над кем не следует насмехаться, включая и тех, кто ниже по рангу. Можно шутить, но не насмехаться, развлекать веселым разговором, но не унижать при этом никого.

Данный трактат позволяет живо представить шумную толпу молодых придворных, которые постоянно сопровождали короля и принцев в их поездках по замкам Луары, а дополняют картину того времени образцы литературы вроде сборника новелл «Новые забавы и веселые разговоры», написанного приближенным Маргариты Наваррской Бонавентюрой Деперье и вышедшего в свет после того, как их автор покончил с собой.

Да и сама Маргарита Наваррская проявляла интерес к проблемам духовного совершенствования. Она начала составлять сборник новелл, разделенных на 10 дней, по подобию «Декамерона» Джованни Бокаччо. Маргарита успела описать новеллы семи полных дней, из-за чего ее сборник получил название «Гептамерон». Едва ли не все сюжеты этих новелл Маргарита взяла из жизни. Например, типична история о дворянине, который женился на богатой наследнице из-за денег, после чего, совершенно позабыв о своих супружеских обязанностях, занимался лишь тем, что блистал при дворе, думая только о приемах и празднествах. Впрочем, это неудивительно, поскольку денег придворная жизнь отнимала поистине невероятное количество.

Любопытна на взгляд современного человека еще одна новелла, рассказывающая о короле, которому доложили, что к нему прибывает начальник немецких ландскнехтов с целью убить его. При этом поведение короля крайне необычно. Он приглашает наемного убийцу на охоту, вместе с ним нарочно отъезжает в глухое место, подальше от своих приближенных, после чего, в глухом лесу, отдает немцу свой клинок. Не менее удивительно и поведение немца: он отказывается от своей задачи, не в силах воспользоваться для осуществления гнусного убийства смелостью и благородством жертвы. В наши дни вряд ли таким же образом поступил бы глава государства, которому служба контрразведки сообщила о том, что ему следует ждать визита опасного террориста.

В эти времена в замках все ночи напролет господа зачитывались сказками, легендами и сентиментальными историями. В любой библиотеке замков на Луаре непременно находились такие произведения, как «Мелюзина», «Ожье Датчанин», «Золотая легенда», «Роман о Розе», «Амадис Галльский», цикл романов о рыцарях Круглого стола, романы так называемого Бретонского цикла — «Тристан», «Ланселот Озерный», «Персеваль Галльский» и, наконец, «Персефорст», который по праву считался блистательной энциклопедией лучших традиций рыцарства.

Но бесспорным лидером среди всех этих произведений была эпическая поэма «Амадис Галльский». Именно она чаще всего звучала в замке прекрасной Дианы, поскольку ее царственный любовник превыше всего ставил этот своеобразный кодекс вежливости. Придворные с удовольствием погружались в таинственный и загадочный мир волшебства, где царили феи и действовали галантные рыцари. Здесь было все: и испытания на благородство и смелость, и похищения младенцев, и невероятные приключения. Считалось, если кто-то решается критиковать «Амадиса Галльского», то таким образом он выказывает не просто неуважение королю — он наносит ему оскорбление, а заодно, по выражению Ла Ну в его «Политических и военных речах», как будто «плюет в лицо» всем почитателям этого произведения. С Ла Ну соглашается также Жодель, описывающий дворян, проводящих долгие часы за чтением «Амадиса Гальского».

Брантом пишет в своих мемуарах: «Хотел бы я иметь столько же сотен экю, сколько придворных и монахинь переживали над приключениями Амадиса Галльского». Дю Белле называл поэму истинным учебником изящной нравственности и хвалил его за возвышенность описываемых чувств. Следует сказать, что и в настоящее время «Амадис Галльский» по праву считается образцом французской изящной словесности, и все это — благодаря замечательному переводу поэмы с испанского языка, сделанному Эбере дез Эссаром.

Не менее чем приключения прекрасных и печальных рыцарей, пользовались успехом у читающей придворной публики многочисленные фантастические рассказы о заморских путешествиях. Например, очень популярны были рассказы монаха-францисканца Жана Тено, который по приказу Луизы Савойской побывал в Вифлееме, на Синае, в Египте и Палестине. Историями Тено заслушивались, представляя экзотическую восточную роскошь — караваны верблюдов, древние пирамиды и святые места, где происходит множество немыслимых чудес.

Генрих II и адмирал Колиньи отправили в Бразилию, в бухту Рио-де-Жанейро группу гугенотов, после чего один из путешественников, Жан де Лери опубликовал «Описание», в котором рассказывал о диком племени со странным названием — Топинамбуры. На основании этого «Описания» в 1550 году ряд сцен был представлен на одном из празднеств на Луаре перед Генрихом II.

Восторг читателей вызвал труды почтенного монаха-францисканца Андре Теве, один из которых был опубликован под заглавием «Особенности антарктической Франции», а второй — «Универсальная космография». Теве убедительно доказал своими произведениями, что чудеса, оказывается, возможны не только в сказках: существует множество неведомых стран, где живут чудовища-каннибалы среди буйной заморской природы, яркие попугаи и странные животные, как, например, тапиры.

Вслед за этими книгами появились и другие, рассказывающие о вымышленных событиях и совершенно фантастических путешествиях и приключениях, которые, однако были не менее популярны. Например, сочинения вроде «Путешествий сеньора де Вилламона» выдержали переиздание целых 13 раз. Любопытно, что ряд книг, претендующих на серьезное и объективное изложение, сознательно замалчивали уже всем известные факты, как это было в книге Синьо «О делении мира», где автор, исходя из собственной концепции, не пожелал упомянуть о существовании ни Северной, ни Южной Америки. Но самое интересное, что все это вообще не волновало читателей, которые требовали как можно больше рассказов о жизни дикарей, и это повальное увлечение сделало их, мягко говоря, неразборчивыми. К Америке же в то время относились как к невозможной мечте, напоминающей какой-нибудь Золотой Век, где, по выражению Ронсара, будет жить «счастливый род без горя и тревог».

И все же ни один литературный жанр не ценился среди обитателей замков так высоко, как поэзия, которая считалась отражением реального мира. В 1549 году вышел в свет первый поэтический манифест, написанный Жоакином дю Белле «Защита и прославление французского языка». Он объявил возврат к простоте языка и его первозданной свежести. Именно таково было кредо семи поэтов «Плеяды», получивших свое название по наименованию яркого созвездия, а также местных поэтических групп, особенно Лионской, где блистали Луиза Лабе, Морис Сев и Понтюас де Тиар. Господа и дамы с нетерпением ждали очередного стихотворения Жоделя или Реми Белло, который так страстно описывал красоты женского тела, что все эти изящные вирши хотелось немедленно переложить на музыку, что, собственно, и делали во всех замках Луары. Каждый сезон здесь появлялись новые стихи, становившиеся песнями, а сборники произведений «Плеяды» раскупались почитателями нарасхват.

Непревзойденными поэтическими мэтрами считались уроженцы Луары Ронсар и дю Белле. Жоаким дю Белле прожил недолгую жизнь — всего 30 лет. Поэтическую карьеру он начал, будучи каноником Собора Парижской Богоматери. В это время он безнадежно и, естественно, платонически, любил некую молодую даму и посвятил ей сборник стихов. Хотя не эти элегические стихотворения принесли дю Белле славу. Началом его карьеры стало произведение «на случай», а именно — «Хвала Генриху II», а успех закрепила «Королевская роща».

Что касается Ронсара, то он родился в семье бедного дворянина, находился вместе с будущим королем Генрихом II в Испании, куда его отправили в качестве заложника. При дворе он служил с 12 лет — пажом, а в 16 стал шталмейстером королевской конюшни. Переболев малярией, Ронсар практически потерял слух, а потому на военной карьере пришлось поставить точку. Оставалось стать клириком, что он и сделал.

Духовный сан не только не помешал Пьеру Ронсару, который ни в мыслях, ни в манерах не обладал никакими качествами, хоть отдаленно напоминающими монашеские, блистать при дворе, но, напротив, даже помог его дальнейшей карьере. В Блуа, на одном из придворных балов Ронсар встретил свою любовь. Ею стала золотоволосая и черноглазая красавица, 14-летняя флорентийка Кассандра Сальвиати, дочь состоятельного банкира. Влюбленный поэт ухаживал за ней со всем пылом, но не встретил взаимности. Дама его сердца вышла замуж за его соседа, сеньора Жана де Пре. И все же Сальвиати вдохновила Ронсара на стихи, которые пели во всех замках на Луаре:

Пойдем, возлюбленная, взглянем

На эту розу, утром ранним

Расцветшую в саду моем.

Правда, несмотря на популярность у высокородных обитателей замков, Ронсар за свои стихи не получал ничего. Это было просто не принято, а потому ему приходилось рассчитывать исключительно на церковные бенефиции. Он окончательно утвердился в роли вечного влюбленного, и теперь ему уже было неважно, к какому предмету обращать свой взор — великосветской даме или простой крестьянке; главное — чтобы стихи были хороши, будили воображение романтично настроенных господ и становились популярными песнями. А потому вслед за несравненной красавицей Кассандрой Сальвиати настал черед новой влюбленности, более земной. Поэт увлекся простой крестьянкой с простым именем Мари Дюпен, но качество его творений от этого не страдало, а, кажется, стало даже еще лучше. Сама Диана де Пуатье ввела в моду в своем любимом Шенонсо очаровательную песенку со словами, словно описывающими природу прекрасного замка, в котором царили любовь и поэзия:

Мой боярышник лесной,

Ты весной

У реки расцвел студеной,

Будто сотней цепких рук

Весь вокруг

Виноградом оплетенный…

Как поощрение за звание официального придворного поэта, не предусматривающее специального жалованья, Ронсар получил должности сначала архидиакона в Шато-дю-Луар, затем — каноника в Мансе, далее — настоятеля монастыря Сен-Косм-ан-л’Иль, что неподалеку от Тура и, наконец, настоятеля монтуарского монастыря Сен-Жиль.

Поэт всеми силами старался угодить обитателям луарских замков, их желанию видеть мир приятным, словно созданным специально для радости человека. Всем известны эпикурейские строки Ронсара: «И розы бытия спеши срывать весной», чем, собственно, высшее общество и занималось активно и в Шенонсо, и в Азе-ле-Ридо и прочих рукотворных жемчужинах прекрасной Луары.

Когда Ронсар писал эти строки, он был уже немолод, а потому ему поневоле приходилось задумываться о бренности человеческой жизни, как это ни печально. Немного особняком стоят среди его сонетов стихи, посвященные одной из дам, и благодаря им можно понять, какая старость ожидает каждого из этих блистательных в настоящее время господ: тихая, спокойная, но уже без блеска и былой роскоши, когда остается только вспоминать и слушать лишь случайные отзвуки придворной жизни, которые только изредка доносятся к старому придворному, почти как к лесному отшельнику.

Когда старушкою ты будешь прясть одна,

В тиши у камелька свой вечер коротая,

Мою строфу споешь и молвишь ты, мечтая:

«Ронсар меня воспел в былые времена».

Успокоившись по поводу своих, как ей представлялось, прав на Шенонсо, Диана немедленно приступила к благоустройству территорий на правом берегу Шера. Здесь располагался живописный холм с рощей и прекрасными ручьями, так изящно струящимися по склонам. Когда-то Франиск I мечтал построить здесь мост, а теперь Диана приводила эти мечты в исполнение. Она наняла искусного каменщика Пьера Юрлю, который исследовал скальную породу устья Шера и сделал вывод, что место прекрасно подходит для быков моста.

Диана сразу предположила, что на выступающих частях быков должны находиться изящные башенки, а сам мост — украшать одноэтажная галерея с балконом. При этом окна галереи должны быть устроены таким образом, чтобы из них можно было бы наблюдать и восход, и заход солнца. Самое близкое к замку помещение, решила Диана, станет буфетной, а для обогрева ее можно использовать два камина. Все эти новшества требовали перестройки заднего фасада замка, где в результате строительных работ пропали бы два западных окна.

Стройка началась с размахом, как это было всегда в подобных случаях. Для нее потребовалось 200 бочек извести и 7 бочек цемента, а кроме того песок, гравий, канаты и механизмы. На реке поставили временные плотины, а в лесах срубили полсотни больших деревьев. Мост строился долго. В 1557 году Пьер Юрлю умер, и вместо него приняли двух каменщиков, Клода Ланфана и Жака Ле Блана. В 1559 году были, наконец, закончены арки моста, но именно в этот год Диане де Пуатье пришлось уступить замок своей мечты Екатерине Медичи. Было истрачено уже 9000 ливров, но мост еще не являлся завершенным. Так, строительство галереи еще даже не начиналось. Екатерина Медичи решила ограничиться тем, что украсить мост балюстрадой из позолоченной бронзы.

Link to comment
Share on other sites

Граненые алмазы Луары

Когда внезапно умер на рыцарском турнире Генрих II, как и предсказывал великий астролог Мишель Нострадамус — от копья сеньора Монтгомери, наступил конец и царствованию прекрасной Дианы де Пуатье. Вдовствующая королева Екатерина первым делом потребовала от бывшей фаворитки передать ей все права на владение Шенонсо.

Диана не желала сдаваться без борьбы и начала судебную тяжбу с королевой. Та, в свою очередь, возмущенная подобной непокорностью, принялась открыто угрожать Диане. Екатерина надавила на Королевский совет, и тот издал решение: в результате огромного дефицита денежных средств в стране, произошедшего по причине многочисленных подарков, сделанных предыдущими королями своим фаворитам, все это имущество должно перейти в собственность королевского дома.

Диана поняла, что постановление в первую очередь подразумевает именно ее, а потому самое разумное — пойти с королевой на мировую. Тем более что Екатерина, считавшая принципиально важным для себя приобретение Шенонсо предложила сопернице в обмен замок Шомон, по сравнению с Шенонсо приносивший в несколько раз больше дохода. Но и в те времена люди предпочитали платить не столько за вещь, сколько за собственное желание иметь ее.

Существует легенда, что до своего отъезда из Шомона Екатерина встретилась в этом замке то ли с астрологом, то ли с прорицателем-ясновидцем, который предсказал дальнейшую судьбу самой вдовствующей королеве и всем ее детям. Говорили, что это был якобы сам Нострадамус, показавший Екатерине магическое зеркало, в котором королева увидела поочередно лица своих детей. Эти лица описывали в зеркале круги, и сколько было кругов, столько и лет предстояло им править Францией. Последним в этом зеркале королева увидела Генриха Наваррского.

После этого события в 1559 году в Блуа состоялся акт обмена замками: Диана де Пуатье передавала Шенонсо Екатерине в обмен на Шомон. Через год в Шиноне состоялось утверждение договора между королевой-матерью и герцогиней де Валентинуа, и Диана приступила к управлению Шомоном. Вернее, она прислала туда своего представителя, сама отправившись в Ане. Она так никогда и не побывала в Шомоне. Диана прожила еще 6 лет и умерла на 67-м году жизни, как говорят, до последней минуты оставаясь прежней ослепительной красавицей, которую обожал Генрих II.

Что же касается королевы-матери, то она успокоилась, отобрав у своей вечной соперницы Шенонсо и, расслабившись и облачившись в роскошный траур по скончавшемуся супругу, решила, наконец-то отдохнуть от драм и придворных интриг. Но судьба распорядилась иначе.

Так и не пришлось мирно отдохнуть в отбитом у Дианы де Пуатье Шенонсо, поскольку королевская власть находилась под угрозой. После кончины Генриха II коронован был Франциск II, только что женившийся на Марии Стюарт. Это был человек слабого здоровья и настолько же слабого характера. Он исполнял все прихоти супруги, которая, в свою очередь, действовала по указке герцога Гиза и Карла Лотарингского.

Возмущенные до глубины души принцы крови Антуан де Бурбон и принц Конде никак не могли согласиться с подобным положением дел в стране и затеяли заговор, целью которого являлось устранение Гизов. Принца Конде поддержали практически все мелкопоместные французские дворяне. В феврале 1560 года в Нанте состоялся сбор командующих военных формирований, где приняли решение проникнуть в замок Блуа с целью захвата короля. Но, как это часто случается, ход истории повернула судьба. Именно в тот день, когда заговорщики думали осуществить свой план, Франциску II вздумалось отправиться на охоту в леса, окружающие Блуа. По дороге его догнали шпионы, сообщившие о готовящемся заговоре, и Франциск II решил, что в сложившейся ситуации будет разумнее покинуть Блуа и скрыться за надежно укрепленными стенами Амбуаза.

В Амбуазе герцог Гиз посоветовал королю и королеве-матери разработать так называемый «эдикт примирения». Екатерина решила, что успеху эдикта во многом будет способствовать настроение придворных, с целью чего в католический праздник Средокрестье, устраиваемый в середине Великого поста, в Амбуазе устроили празднества, центром которых явились костюмированные скачки.

Брантом оставил воспоминания об этом, мягко говоря, оригинальном представлении, центром которых стали Франциск Лотарингский и герцог де Немур. Первый оделся в костюм цыганки. В руке он держал запеленутую наподобие младенца обезьяну, страшно напуганную быстрой ездой и непрерывно корчившую зрителям рожи. Второй же оделся как горожанка, а к поясу прикрепил связку ключей, которые звенели как колокольчики при каждом шаге коня.

Подобное сомнительное развлечение почему-то не прибавило оптимизма придворным, о чем свидетельствует испанский посол, находившийся в то время в Амбуазе: «Ужас окружающих был столь велик, — писал он. — Как будто у ворот замка стояла целая армия». Герцог Гиз усилил охрану Амбуаза и поставил стражу, по численности равную целому гарнизону, в королевских покоях, и все же Франциск II дрожал от страха до самого вечера, пока не подписал эдикт примирения, после чего немного успокоился.

Королевы Мария и Екатерина были настроены более спокойно, а потому решили предпринять поездку в Шенонсо, не обращая внимания на донесения шпионов, будто заговорщики собираются в небольшом замке Нуазе, неподалеку от Амбуаза. Чтобы обезопасить королев герцог де Немур отправился на разведку и взял в плен главных заговорщиков — де Роне и Мазера. Вдохновленный этим успехом, он возвратился в Амбуаз и, собрав войско из пятисот человек, окружил Нуазе, где находилось всего 30 дворян и вынудил их сдаться.

После этого затею заговорщиков можно было считать провалившейся. Единственное, что им оставалось — отбиваться от атак королевских войск. Одна из стычек произошла неподалеку от Амбуаза, что вызвало невероятное смятение среди его обитателей, полагавших, будто на них идет отряд в составе не менее нескольких тысяч человек. Король сидел в своих покоях, запершись на ключ. Он вызвал к себе герцога Гиза и отдал ему чрезвычайные полномочия по подавлению восстания.

Обрадованные официально разрешенным беспределом, сеньоры приступили к активным действиям, которые все больше напоминали охоту. Сеньор де Пардайль обнаружил в лесу Шато-Рено своего родственника Ла Реноди и, не долго думая, убил его выстрелом из аркебузы. Тело Ла Реноди торжественно привезли в Амбуаз и повесили на площади, а на следующий день разрубили на несколько частей, украсив ими ворота.

Король окончательно успокоился, настолько, что, поняв: восстание подавлено, отправился на охоту в леса Шенонсо, однако страх, который он переживал несколько дней подряд, заставлял его все упорнее думать о мести. Он не собирался прощать взбунтовавшихся против него дворян, несмотря на «эдикт примирения». Причем, настроение его менялось буквально за несколько часов самым непредсказуемым образом. Так, например, Франциск решил было отпустить на все четыре стороны пойманных заложников и даже бросил им из окна замка горсть монет, но буквально на следующий день приказал несколько десятков человек повесить и еще несколько десятков — зашить в мешки и утопить в Луаре. Еще через день процедура повторилась. Всего за три дня в Луаре было утоплено не менее полусотни человек.

После этого даже самый последний слуга в замке, будь то лакей или конюх, сделал вывод, что тоже имеет полное право убивать благородных господ-бунтовщиков. Это они и делали: убивали и грабили всех, кто имел даже самое отдаленное отношение к заговору принца Конде.

Король открыл в Амбуазе чрезвычайное заседание по поводу решения судьбы четырех помощников Реноди — Кастелло, Вильмонжи, мазера и Роне, которых выдал их собственный ответственный секретарь. Было решено, что преступление против короны карается отсечением головы с последующим четвертованием. За Кастелло ходатайствовали перед Франциском II сама королева-мать и герцог де Немур, но бесполезно: всех четырех казнили, а головы выставили на всеобщее обозрение.

Казнь собрала огромное количество зрителей, причем не только простолюдинов, жаждавших кровавых зрелищ, но и знатных дам и кавалеров. Как ни странно, особенно много было дам, которые утверждали, что они смертельно устали «в этом захолустье» без развлечений. Трупами был завешан весь замок, включая зубцы и королевские балконы. Считалось, что в таком виде личности казненных дворян смогут внушать зрителям справедливое отвращение к тем, кто посмел посягнуть на незыблемость королевской короны.

После этой кровавой расправы Амбуаз стал мрачным и неуютным. В этих стенах просто невозможно было находиться, и двор во главе с королем перебрался в Шенонсо. Шествие выглядело празднично. Герцог Гиз и герцог де Немур гарцевали перед нарядно одетыми дамами, и только принц Конде, ехавший под конвоем, опустив голову, омрачал это великолепное зрелище.

Наконец, Франциск II и Мария Стюарт въехали во владение королевы-матери — Шенонсо. Екатерина Медичи специально пригласила Приматиччо для оформления замковых интерьеров. Он же сочинял стихи для королевского въезда и составил целый сценарий для такого пышного события. Его девизами пестрели арки и колонны, статуи и алтари.

Когда кортеж приблизился к Шенонсо, наступила ночь, и небо внезапно озарилось заревом: это стреляли сотни пушек на берегу Луары. Пол этому сигналу крестьяне и арендаторы вышли навстречу кортежу. У всех в руках были зеленые ветви и черные флаги из тафты, украшенные белой каймой (таким образом отдавалось должное вечной скорби о погибшем супруге королевы-матери).

Крестьянки также стояли вдоль дороги: все нарядно одетые, в причудливых головных уборах, украшенных цветами и яркими лентами. Собравшиеся дружно восклицали: «Да здравствует король!». По пути следования кортежа были рассыпаны фиалки, левкои и цветущие молодые ветви распустившихся весенних деревьев. Екатерина Медичи постаралась всеми силами показать, что народ обожает своего законного государя и, к тому же, ей очень хотелось сгладить впечатление от кровавых событий в Амбуазе.

По распоряжению королевы-матери ворота замка были перестроены наподобие триумфальных, тосканского ордера. Тосканский орден представляет собой аналог дорического, с мощными тяжелыми колоннами, с гладким стволом и четырьмя волютами. Все три арки выходили на центральную аллею, ведущую к замку. Картуши украшали девизы наследных принцев, короля и самой хозяйки замка. Основание колонн увивали пышные гирлянды из плюща, а над колоннами сияла надпись, сочиненная Ронсаром:

Божественному Франциску,

Сыну божественного Генриха и Внуку

Божественного Франциска,

Доброму и счастливому принцу.

Фронтоны также увивал плющ, великолепно декорировавший огромные вазы со стилизованным пламенем. Что именно означало пламя, здесь же объясняли слоганы: «Пламя королевской славы достигнет небес» и «С устранением мятежа восстановлена божественная слава».

Совсем рядом с воротами установили на двух необработанных камнях, сохраняющих свою природную фактуру, две колонны с человеческими головами в венках из лавровых ветвей и плюща. Камни украшали золотые львиные головы, через пасти которых били фонтаны в раковины, основания которых также пестрели стихами:

На святом балу дриады

С Фебом, главным божеством,

Купно с мокрыми наядами

Освятили все кругом.

Древнего Медичи рода

Слава, гордость и краса

Счастье дарит землям, водам:

Он прошел по сим местам.

Не губи родник, прохожий,

Чисты струи грех мутить,

В Шенонсо притекли воды,

Дабы целый свет поить.

Огромные дубы рядом с такими оригинальными фонтанами были украшены опять же — вазами с вылетающим из них пламенем. Их оплетали гирлянды, зажигающиеся при приближении королевского кортежа.

Когда король пересекал по мосту Шер, он заметил, что рыба, привлеченная вспышками салюта, так и играет в воде, придавая всему действу оттенок фантастический и почти ирреальный.

Терраса Шенонсо была освещена словно днем благодаря остроумному пиротехническому устройству: в четырехугольном столбе сделали отверстия различной формы и застеклили их разноцветными стеклами. Разноцветные огни переливались и бросали отсветы на дивный фасад Шенонсо, играли на ветвях начинающих распускаться деревьев.

Около цветника прекрасной Дианы был устроен посвященный Плутону алтарь, который Екатерина Медичи велела убрать ветвями сосны, самшита и граната. Все это она сделала в память о Генрихе II. Над алтарем возвышалась колонна с золотой головой Медузы Горгоны наверху как символ постоянной бдительности королевы. Екатерина намекала таким образом, что целостность Франции в конечном итоге сохранена благодаря ей. Для того же, кто не сразу понял назначение алтаря Плутона, давалось стихотворное истолкование:

И ночь, и день под рощи сень торопятся стада,

И пыль клубится, облачком взлетая.

А в вышине — там гимном птичьи стаи

Звенят, и оживает край, неласковый всегда.

В потоке вод — все десять тысяч волн:

Лазоревых барашков стайка вьется…

И, если вдруг здесь кто-то рассмеется,

Попав сюда, как прежде, счастьем полн,

Будь это князь, король иль воин,

Случайный гость или по чьей-то воле,

Ему скажите: «Путник, оглянись! Святые берега,

Где Екатерина, позабыв про гордость

Пустых людей, одна, скорбями полнясь,

Влачит остаток дней печального вдовства».

Подобный сонет красовался и на холмике напротив алтаря Плутона с двумя львами. Там также утверждалось, что скорбь королевы-матери о погибшем супруге будет длиться вечно.

Еще одна триумфальная арка с колоннами коринфского ордера и статуями двух нимф по краям украшала мост при подъезде к замку. На ней развевались белые знамена, тоже с виршами, воспевающими короля, прославляющими конец волнений и гибель мятежных сеньоров. Нимфы представляли собой фонтаны. Из рогов в их руках лилось вино, и винные брызги рассыпались в воздухе мелкой пылью.

Кортеж медленно двигался по направлению к замку. Когда он оказался у самого его подножия, раздались взрывы петард, в небо взлетели цветные ракеты, а навстречу королю вышла прекрасная девушка в лавровом венке — символ Славы, со стихами, сочиненными во славу государя.

Стены террас у входа в замок украшали росписи Приматиччо. Одна из них изображала алтарь, на котором лежали россыпи белых лилий, а латинская надпись над ней гласила: «Дайте лилий полные пригоршни».

Когда гости подняли головы вверх, обратив внимание на колонны, то увидели, что на одной из них стоит прекрасная девушка, изображающая Славу, о чем свидетельствовали символ в ее руке — труба, а также лавровый венок, увенчивающий голову. Король глаз не мог оторвать от подобной восхитительной картины. На второй колонне стояла прелестница в образе Ники — богини Победы. Не успел король оправиться от потрясения при виде дивного зрелища, как между двумя восхитительными богинями на балконе появилась третья, несомненно — прекраснейшая. Она изображала Афину Палладу, воительницу с копьем и мечом, которая обратилась с высоты к Франциску II:

Король французов, с неба, где отец твой живет,

Спустилась я, Паллада, показать просторы эти,

Что станут заботами моими отныне и вовеки,

Служить тебе достойным короля жильем.

Красавица, конечно, имела в виду Шенонсо, однако это предсказание так и не осуществилось, поскольку в этом замке Франциск II всегда был не более чем гостем. Эти места не приняли его, и он никогда так не стал их хозяином.

Но он нисколько не задумывался о воем будущем, тем более, что его вниманием владела прекрасная нимфа, которая с высоты балкона осыпала всех присутствующих цветами, гирляндами роз и венками. Вновь вспыхнул фейерверк, и стала видна надпись у ног Паллады: «Алтарь среди потоков».

Таким образом Екатерина Медичи хотела показать, что с этих пор делает Шенонсо как бы своеобразным святилищем Афины Паллады и хочет посвятить ей эти роскошные места.

На этом праздничная часть завершилась, и король, едва войдя в замок, занялся в кабинете улаживанием срочных государственных дел. Ему следовало подписать ряд бумаг, адресованных судьям в провинциях. Во всех указах осуждались заговорщики и призвал своих верных сторонников быть бдительными и изобличать причастных к заговору любыми способами, дабы сохранить в государстве мир и покой.

Тем не менее, Екатерина Медичи не собиралась отказываться от развлечений: ведь ей так хотелось сделать сыну приятное, да еще после всех перенесенных недавно волнений, и она организовала буквально на следующий день развлечение на воде. Это был праздничный бой, осуществленный под руководством итальянца Корнелио де Фьеско. Буквально все пространство Шера было занято разноцветными барками и галиотами, изукрашенными белыми, алыми и голубыми гирляндами, лентами и фестонами. Эти корабли и должны были имитировать морское сражение.

Гости в течение целого дня любовались на то, как преследуют друг друга галеоны, и как матросы в ярких костюмах бросаются на абордаж. Вода Шера буквально бурлила, причем часто от того, что вся команда какого-либо корабля регулярно оказывалась в его потоках.

На следующие дни начались привычные для того времени выезды на охоту. А замечательные сооружения, предназначенные для торжественного въезда короля, над которыми так долго трудились мастера, были разобраны. Тем не менее, Екатерина Медичи так гордилась подобной выдумкой, что никогда не позволила бы уничтожить воспоминание о собственном триумфе. Она решила сохранить все декорации на память. У нее были большие планы по дальнейшему благоустройству Шенонсо, однако сбыться им не было суждено. Как известно, в начале декабря 1560 года Франциск II погиб в Орлеане, а 17-летняя королева Мария Стюарт осталась вдовой, навсегда спрятав свои чудные золотые волосы под белым вдовьим чепцом. Такой она и запечатлена на многих портретах — в черном платье и в белом чепце.

С этого времени Екатерине пришлось думать, как совершенно самостоятельно править государством. Франциску II наследовал Карл IX, которому к тому времени исполнилось всего 11 лет, и его вступление во власть ознаменовало собой эпоху религиозных войн.

Итак, как бы ни хотелось королеве-матери наслаждаться покоем в Шенонсо, думать приходилось о более серьезных вещах, например, о созыве Генеральных Штатов в Понтуазе. Только в 1562 году Екатерина посетила берега Луары, в Амбуаз, чтобы подписать эдикт, гарантировавший свободу вероисповедания протестантам, тем более что многие из них были сеньорами, обладавшими огромной политической властью, в том числе и судебной, и данным эдиктом им позволялось проводить собственные богослужения.

В Амбуазе Екатерина задержалась до апреля. Там, все время Великого Поста, она проводила время вместе с дочерью Маргаритой, Марго. До наших дней дошли счета расходов на еду королевского двора, судя по которым можно создать представление о том, как проходил Великий пост королевских особ.

Безусловно, как истинная католичка, королева была обязана принимать лишь постную пищу, однако делалось все возможное, чтобы это унылое время каким-либо образом скрасилось и стало более приятным.

В счетах, помимо огромного количества хлеба, упоминалось о выдержанном клярете и белом амбуазском вине. Поскольку рыба также являлась постным блюдом, то в документ фиксирует несколько видов пресноводной и морской рыбы, в частности, лосось, окуни, щуки, миноги, лещей, пескарей, треску. Особенно много в описи карпов и угрей, которые использовались в качестве начинки для пирогов. Иногда рыбу доставляли уже в жаренном виде. Кроме того, упоминаются черепахи и улитки. Что же касается мясников, то они во время Великого поста поставляли к королевскому двору сальные свечи и коровье масло, а также рыбу.

Очень много продуктов требовалось для выпечки. Текст упоминает артишоки и апельсины, оливковое масло и спаржу, сырые яйца и мука, гвоздика и мускатный орех, сахар и розовая вода, пряности и винные ягоды, дамасский виноград и корица, шафран и изюм. Из пшеничной муки делались вафельные трубочки, пропитанные вином и посыпанные сахаром. Успехом пользовались и пироги с начинкой из лососины.

Очень строгим постным днем являлась пятница, но все равно многочисленная армия поваров и прислуги суетилась на кухне, готовя белую рыбу и невероятное количество сладостей. В неограниченном количестве употреблялись овощи и фрукты: артишоки, лимоны, груши, яблоки. Был разрешен рис, рыбный бульон, миланский сыр с розовой корочкой, пирожки, пироги, пирожные, вафли. Даже на ночь королева и ее дочь получали солидную порцию еды «на всякий случай». Мало ли что, можно проголодаться даже ночью. У каждой в спальне стояли не менее 8 подносов с вареньем, огромное количество сладостей и миндаля.

При приблизительном подсчете получается, что в то время каждый человек, находящийся при королевском дворе, ежедневно получал от 6 до 8 тысяч калорий. Для сравнения можно представить другую цифру: при постоянном тяжелом физическом труде в наше время человек нуждается не более, чем в 4 тысячах калорий. В связи с подобным положением вещей становится неудивительным тот факт, что наиболее распространенными болезнями во времена Екатерины Медичи были подагра и камни в почках.

После Пасхи Екатерине Медичи снова пришлось покинуть Луару. Ей приходилось ездить по французским провинциям. Впрочем, она не удержалась и, проезжая мимо Шенонсо, заглянула в свое любимое владение. Она провела там четыре незабываемые дня отдыха. Шенонсо всегда воспринимался ею как самое прекрасное на земле место, где можно отдохнуть и на время забыть о неурядицах в государстве. Она даже успела отдать управляющему ряд распоряжений относительно дальнейшего руководства доменом.

И в этом видна вся личность Екатерины. Она была прежде всего разумной хозяйкой. Конечно, она отдавала себе отчет, что траты на содержание двора слишком велики, а потому не следует упускать источников возможных доходов. Доходы от Шенонсо поступали, как и при Диане де Пуатье, в качестве арендной платы.

Екатерина распорядилась, чтобы ей предоставили полную опись поместья, что и было сделано к началу 1565 года. К сеньориальной части относились сам замок вместе с его дворами, сады и кроличий питомник. Что же касается остального, то домен включал в себя 9 ферм, производивших главным образом зерновые: рожь, ячмень, пшеницу. Арендаторы ферм платили не только деньгами, но и натурой: воском, чесноком, перцем, гусями и каплунами, апельсинами и сеном.

Фермеры, арендующие земли вокруг Шенонсо, были далеко не простыми крестьянами с грубыми повадками. Многие из них занимали должности при дворе, хотя сами дворянами не являлись. Большинство этих людей жили как подобает дворянам. Например, хлебодар королевского стола Оноре Легран жил в деревне рядом с Шенонсо. Среди них были и люди, являвшиеся опекунами юных господ благородного происхождения, как, например, в случае с Франсуазой Буазье, считавшейся матерью молодого сеньора Пьера Ольфёя де ла Пилетт.

Большинство этих людей, как бы сейчас сказали, «среднего класса» неизменно сохраняли верность короне, которая так ценилась во времена беспорядков в государстве, когда все кругом шаталось. Арендаторы сами сдавали земли, обеспечивали контроль за ее разумным использованием, беспокоились об увеличении поголовья хозяйского скота и повышением урожайности земли.

Шенонсо мог считаться идеальным поместьем, прекрасно организованным в хозяйственном смысле и, кроме того, бесподобно красивым. Екатерина хотела, чтобы ее любимый домен выглядел роскошно, а его сады могли соперничать с лучшими образцами садового искусства ее родной Италии. Королева хотела, чтобы здесь идеально сочетались разнообразие и пышность; впрочем, именно этому способствовала естественная красота здешней природы. Тем более, Екатерине не пришлось начинать все с нуля. Диана де Пуатье, ее соперница, тоже делала все возможное, чтобы сделать место отдыха своего возлюбленного романтичным и прекрасным.

Екатерина давно заметила, что на левом берегу Шера осталась невозделанная долина и давно думала о том, чтобы разместить на этой территории очередной сад. По ее заказу, в 1563 году, известный керамист Бернар Палисси создал произведение под названием «План сада сколь приятного, столь же полезно придуманного, коего никто никогда не видывал». Королеве данный план весьма понравился, и она так загорелась новой идеей, что отдала распоряжения своим садовникам немедленно начать работы, пока она, в свою очередь, будет совершать столь нужный государству вояж по французским провинциям.

Когда Екатерина вместе с Карлом IX появилась в Шенонсо зимой 1565 года, то увидела преображенный нижний сад с регулярными цветниками и созданными по точным правилам науки террасами, которые поднимались по склону к Шеру. Через сад протекал ручей, питавшийся водами еще двух источников. Склоны у реки тоже не остались без внимания, и там были созданы романтические гроты. Наверху находился амфитеатр и, наконец, верхняя аллея. Садовники позаботились о том, чтобы все дорожки сада представали в обрамлении вечнозеленых кустарников.

В непосредственной близости от входа в поместье располагался старый сад, принадлежавший еще первым владельцам Шенонсо — Бойе. Его засадили тисами, соснами и розмарином. Здесь, в защищенном от зимних ветров месте, неплохо себя чувствовали оливковые и апельсиновые деревья. Природа этого уголка заставляла вспомнить о теплом Средиземном море, а подобное настроение усиливали птичник и зверинец с экзотическими животными.

Экзотической сделали и подъездную аллею к Шенонсо. Рядом с главной замковой башней там находилась скала, в которой устроили таинственный грот с искусственно созданными сталактитами и сталагмитами. Пространство украшали терракотовые изображения змей, лягушек и черепах. Везде из невидимых источников били фонтанчики воды, которые собирались в емкости.

В таких водоемах вода постоянно обновлялась во избежание ее застоя. Здесь можно было отдохнуть в прохладе. На специально установленный в гроте стол, выложенный эмалевыми плитками, можно было поставить корзины с едой, цветы, а вино охладить в холодной воде источников. Стол окружали скамьи в три яруса, расположенные наподобие амфитеатра. Грот увенчивала виноградная лоза, оплетающая множество колонн, за которыми можно было рассмотреть многочисленные ниши и статуи.

Подобно старому саду Бойе, переделке подвергся и цветник, созданный Дианой де Пуатье. Его оградили с юга и с севера длинными беседками на пилястрах. Сплетенные из виноградных лоз, они были выполнены в итальянском стиле, столь любимом королевой-матерью. По распоряжению Екатерины сад пересекли еще несколько сквозных аллей. Вслед за своей вечной соперницей Дианой Екатерина всерьез занималась разведением шелковичных червей.

За те четыре дня, которые Екатерина провела в Шенонсо, она велела провести работы по благоустройству садового лабиринта и площадки для игры в мяч, а потом вместе со всем двором отправилась в Амбуаз, а далее — в Блуа, где и был подписан долгожданный мир между католиками и протестантами и где встретились французские государи и протестантские лидеры, в том числе принц Конде и королева Наваррская.

После этого серьезного государственного шага молодой король Карл IX занялся переделом собственности среди своих братьев. Между прочим, при этом старший из братьев, будущий король Генрих III получил во владение, помимо Анжу, Фореза и Бурбоннэ, Шенонсо, хотя его официальной хозяйкой по-прежнему считалась Екатерина Медичи.

Взойдя на престол, Карл IX еще довольно-таки часто бывал в замках Луары, каждый раз устраивая пышные приемы. Всюду его сопровождала значительная свита, более значительная, нежели у Марго, будущей королевы. Известно, что только на питание королевской свиты в год уходило более 26 000 ливров. Количество королевских одеяний не уступало женскому гардеробу.

Карл IX невероятно любил украшать себя, и этому не мешал даже траур по брату Франциску. Это были костюмы из серебряной парчи или голубого атласа, роб, подбитые куницами и рысью, саржевые и бархатные плащи, подбитые шелком, часто украшенные золотой бахромой или шнурами. У него было множество атласных шоссов, фиолетовых, алых, белых, из переливающейся тафты.

Для верховой езды существовали отдельные костюмы: из крапчатого бархата, с золотой и серебряной бахромой, алые бархатные манто, парчовые воротники-казаки, дождевики с длинным ворсом.

Шапочки король предпочитал носить маленькие, бархатные, многие из которых украшали жемчуг, тесьма, шелковые розы и ленты. Карл IX, страдавший манией рядиться в женскую одежду, ввел при дворе новую моду: при нем плащи сделались очень короткими, а шапочки — маленькими, напоминая женские шляпки. На приемах Карл IX обычно появлялся, весь усыпанный драгоценностями. Кроме того, ему нравилось носить серьги, и многие молодые дворяне подражали ему, правда, большинство из них ограничивалось одной серьгой в ухе. Однако время праздников в замках на Луаре заканчивалось, поскольку в стране наступала эпоха религиозных войн, когда на время пришлось забыть о мирных ассамблеях и приемах. Франция разделилась на католиков и протестантов.

Только во время перемирия, заключенного в июне 1570 года король снова вспомнил о замках, где так приятно проводить время, состязаясь в острословии с собеседниками, а заодно развлекаться ни к чему не обязывающими амурными приключениями. В это время Карл IX и Екатерина Медичи приняли в Блуа адмирала де Колиньи, причем противники вели себя весьма любезно по отношению друг к другу. Глава протестантской оппозиции даже посетил однажды королевскую мессу, но все заметили, что он не снял головного убора, как того требовали приличия, и не пожелал преклонить колени.

На некоторое время Блуа стал центром оживленных переговоров дипломатического характера. Екатерина Медичи хотела во-первых, женить своего младшего сына Франциска Алансонского на Елизавете Английской. Во-вторых, здесь же велись переговоры о том, чтобы второй сын Екатерины Генрих был избран королем Польши. В-третьих, активно обсуждались претенденты на руку принцессы Маргариты: принц Себастьен, наследник португальской короны и протестант Генрих Наваррский.

За последнего все переговоры вела мать, Жанна д’Альбре. Конечно, она понимала, что ее сыну нельзя жениться без того, чтобы хоть раз не показаться при французском королевском дворе, однако она страшно беспокоилась, что нравы, царившие в среде аристократов, в корне изменят его и, конечно, испортят. «Остерегайтесь любых попыток свернуть вас с жизненного пути и отвратить от вашего вероисповедания, — говорила она Генриху, видимо, насмотревшись на времяпровождение знатных господ в замках на Луаре. — Это их цель. И они ее не скрывают. Если вы останетесь там надолго, вам не избежать развращения».

Жанна имела все основания проявлять подобное безудержное беспокойство за нравственную чистоту сына, еще не видевшего в своей жизни ничего, кроме протестантской суровости. Как в Блуа, так и Шенонсо, Жанна видела своими глазами подготовку к карнавалам и сочла предстоящие маскарады и розыгрыши явлениями, мягко говоря, сомнительного свойства. У нее не вызывал восторга тот факт, что король счел возможным появиться перед придворными с вымазанным сажей лицом; она не находила забавным, когда первое лицо в государстве нацепило на спину лошадиное седло. Король-лошадь? По мнению строгой Жанны д’Альбре, все это было отвратительно.

Но еще хуже Карла IX был его брат, герцог Анжуйский. Как и Карлу, ему очень нравились женские наряды, и этой страсти он противиться просто не мог, постоянно переодеваясь в платья, увешивая себя дамскими украшениями. Кроме того, ссоры между дворянами были явлением обычным. Дрались из-за пустяков и часто не могли даже сказать, за что был убит тот или иной дворянин. В данном случае пользовались стандартной формулировкой, как при убийстве Линьероля: «за разжигание ненависти».

Впрочем, Карл IX, как и его предки, гораздо больше, чем балы и маскарады любил охоту, и именно этому удовольствию предавался во время своего пребывания в резиденциях на Луаре, тем более что лесные угодья, доставшиеся ему от предков, были поистине неизмеримыми. Во время охоты он зачастую останавливался в замках сеньоров, например, в Ла-Карте, принадлежащем Бон-Самблансе.

Особенно увлекался король охотой на оленей. Брантом свидетельствует, что Карл IX собрал невероятное количество сведений об этих благородных животных и их повадках, из которых были и такие, «которых никогда еще охотник не умел и не мог достать». Карл IX настолько серьезно относился к этому своему увлечению, что задумал написать книгу, посвященную охоте на оленей. Видимо, король обладал неплохим литературным дарованием, о чем свидетельствует данный труд, продиктованный Карлом IX своему секретарю и вышедший в свет в 1625 году. Ронсар не мог удержаться, чтобы не отозваться об этой книге как поистине великолепной и счел своим долгом написать по этому случаю «Элегию на книгу об охоте покойного короля Карла IX».

Когда же король не был занят на охоте, то проводил время в окружении музыкантов и литераторов. Он покровительствовал Академии поэзии и музыки и слыл государем просвещенным и тонко чувствующим прекрасное. Казалось, примирение вчерашних противников возможно: ведь в празднествах на Луаре принимали участие как католические, так и протестантские лидеры. Однако существовало еще и католическая партия, которая именовала себя «непреклонными» и не желала слышать ни о каком примирении со сторонниками Гизов. Так что недолго пришлось Екатерине Медичи и Карлу IX наслаждаться покоем и думать, что противоречия в среде аристократии исчерпаны. Едва состоялось бракосочетание Генриха Наваррского и принцессы Маргариты, как 24 августа 1572 года в Париже произошла резня, вошедшая в историю под названием Варфоломеевская ночь.

На три года Екатерина Медичи забыла о замках в долине Луары. Она появилась там только после очередной серьезной ссоры между своими сыновьями, королем Генрихом III и герцогом Алансонским. Франциск Алансонский бежал в Шамбор, где его и обнаружила не на шутку встревоженная неприятным оборотом дел королева-мать. Она предвидела, что ссора братьев может серьезно осложнить и без того очень шаткое равновесие во Франции.

В Шамборе Екатерина и Франциск Алансонский как глава партии «недовольных» протестантов вели сложные переговоры. Екатерина Медичи прибегла к своеобразной уловке, учитывая распутный характер собственного отпрыска, как, впрочем, и его окружения. Едва к герцогу Алансонскому направлялись его советники, как по знаку Екатерины, к ним приближались самые очаровательные дамы из окружения королевы-матери: мадам де Сов или мадам де Монпансье. Говорят, они были прекрасны, как богини, да и сама молодая королева Наваррская частенько составляла компанию этим любезным женщинам.

Благородные сеньоры, известные своим горячим темпераментом, просто не могли, да и не хотели отказаться от столь соблазнительной возможности — приятно провести время с очаровательной дамой, которая и сама не против этого. Герцог Алансонский немедленно вел свою гостью в покои, где демонстрировал утварь с гравировкой неприличного содержания; во всяком случае, на подать стол ни один из кубков его коллекции вряд ли кто решился бы. Что касается Генриха Конде, то у него страсть прямо-таки кипела в крови: видимо сказывалось наследие предков, также славившихся бурным характером в любовных проявлениях. А уж о Генрихе Наваррском и его многочисленных романах известно всем: возможно, именно благодаря им он стал героем огромного количества литературных произведений, действие которых нередко разворачивается в замках Луары; достаточно вспомнить хотя бы «Графиню де Монсоро» Александра Дюма.

Таким образом, в результате многочисленных ухищрений королевы-матери, а также ее беспрерывных поездок по замкам благородных сеньоров в долине Луары в 1576 году удалось заключить мир, который историки впоследствии назвали «мир брата короля». Этот документ был выгоден прежде всего герцогу Алансонскому: он добился восстановления в правах жертв Варфоломеевской ночи и проведения протестантских служб всюду, за исключением Парижа и тех мест, где в тот момент находится королевский двор.

Через 6 месяцев в Блуа были созваны Генеральные Штаты, главной целью которых являлось решение денежных проблем, возникших в связи с религиозными войнами. Перед этим знаменательным событием в Блуа провели капитальные отделочные работы, все стены обили роскошными новыми коврами и гобеленами.

В это время королевский двор уже практически постоянно находился в Париже, и королева-мать относилась к путешествиям без энтузиазма. К тому же вслед за королевской семьей отправлялся весь необъятный штат прислуги, включая шутов, астрологов и любимых домашних животных, вроде приносящего счастье попугая. Всего в Блуа из Парижа отправились более 8 000 человек. Генрих III прибыл в родовое гнездо в первой половине ноября и вместе со всеми придворными остался там ждать открытия Генеральных Штатов, которое сам запланировал на начало декабря.

А двор тем временем жил своей обычной, связанной церемониалом, жизнью. Двор замка было положено подметать и убирать до того времени, как король проснется. То же касалось уборки лестниц и мусора. Обычно Генрих III вставал в десять утра и после легкой закуски и чтения срочных посланий присутствовал на мессе. Обедал король обычно в 11 часов утра. При этом он хотел, чтобы с ним вели разговоры на различные философские темы, а также обсуждали вопросы морали и нравственности. Поэтому присутствовавшие обедали под речи флорентийского медика, посвященные воздержанности или под рассуждения секретаря Ронсара Амадиса Жамина о природе правды и лжи. Некоторое время Генрих III любил слушать за трапезой высказывания Жана Бодена, но потом тот выступил на сессии Генеральных Штатов в защиту мира, чем снискал королевскую немилость, и больше его на обеды не приглашали.

Среди прочей компании, приятной королю во время его обедов в Блуа можно упомянуть красавиц из окружения королевы-матери — герцогиню де Рец, вдову зарезанного «за разжигание противоречий» сеньора де Линьероля. Маргарита Наваррская также неизменно развлекала своего брата со свойственным ей остроумием. Приглашенные мужчины ценились в основном за ум и умение вести беседы, соответственно, чаще всего Генрих III беседовал с Ронсаром, Жамином и просвещенным в области литературы и философии Филиппом Депортом.

Генрих III терпеть не мог, когда еда готовилась в самом замке. Он строжайше запретил заниматься этим в стенах Блуа, поскольку усматривал в процессе приготовления пищи неуважение к его августейшей особе. Тем более, у него часто возникала причуда пообедать во время охоты, и поварам приходилось доставлять блюда прямо в глухую чащобу. В этом случае столов устраивали несколько. Один, разумеется, для короля, прочие — для дворецких, камергеров и камердинеров. Король требовал, чтобы в это время за его спиной никто не стоял и ни в коем случае не подходил близко к креслу и не толкал его. Говорить с королем разрешалось исключительно о добродетелях и ни о чем другом, пустом, по его мнению. Вообще обед мог происходить в любое время: это зависело только от желания короля, но что касается ужина, то он устраивался исключительно в 6 часов вечера и никак не позже.

Специальный персонал перед подачей блюд на королевский стол тщательно проверял блюда: хорошо ли они приготовлены и наверняка ли придутся по вкусу королю. То же самое касалось мундшенков, которые, предварительно попробовав вино и одобрив его вкусовые качества, затем передавали бокал первому врачу, за которым и оставалось последнее слово.

В четверг и воскресенье после ужина в Блуа устраивались балы, на которых присутствовали августейшие особы, принцы и принцессы, знатные сеньоры, придворные дамы и привлекательные девушки. В зале располагались музыканты. Здесь же находился стол с фруктами и не более 20 небольших скамеечек, предназначенных только для особо знатных сеньоров, имевших право сидеть в присутствии короля. В остальные дни король предпочитал проводить время в комнате королевы, слушая музыку и наслаждаясь обществом всей своей огромной свиты — принцев и дворян. Если же он желал совершить прогулку, то весь двор отправлялся следом за Генрихом III.

Приятное времяпровождение на несколько месяцев пришлось отложить в связи с собравшимися в Блуа Генеральными Штатами (это событие проходило с декабря по март 1576 года). 326 депутатов, из которых всем не удалось разместиться в замке, собрались 6 декабря в большом зале и с нарастающим ужасом выслушали речь короля о положении в стране, которое тот оценил как бедственное: денежных средств катастрофически не хватало, говорил Генрих, поскольку война разорила страну до предела. Короля поддержал и канцлер, представивший счета и долги, которыми государство было обязано мятежникам, читай — их подавлению. Предстояло два пути погашения долга в 100 миллионов ливров — либо увеличивать налоги, либо уменьшать расходы. Депутаты решили, что предпочтительнее — уменьшить расходы.

Вероятно, многим из них подобная мысль пришла в голову после того, как депутаты увидели сестру короля Марго. Эта дама задавала тон при дворе, и о ее роскошных модных туалетах слагались легенды. Так и в этот раз, в то время как ее брат-король произносил пламенную речь о денежных трудностях и финансовой пропасти, над которой балансирует страна, взглядами присутствующих владела только Марго. Вот как описывает ее появление на открытии Генеральных Штатов в Блуа Брантом: «… Я видел эту великую королеву на первых Генеральных Штатах в Блуа, в тот день, когда король, ее брат, произносил торжественную речь; она была одета в оранжевую с черным роб, и черное поле было усыпано многой отделкой, и в большой королевской мантии, достойной ее ранга, и когда она села, то показалась такой прекрасной, что я слышал, как люди в собрании — а их собралось больше трехсот — говорили, что были более очарованы созерцанием сей божественной красоты, нежели серьезными и исключительно важными словами короля, ее брата, хотя его речь была самой лучшей».

После этого начались долгие перипетии заседаний, на которых выступали также представители от дворянства и духовенства. Сторонники Лиги желали и дальше продолжать борьбу с протестантами до последнего, и громче всех выступал маршал де Монморанси. Встревоженные подобным оборотом дела король Наваррский и принц Конде пытались убедить Генриха III, что Франции как никогда нужен мир. В целом же речи выступавших как с одной, так и с другой стороны сводились к парадоксальной сентенции: «Нужно продолжать войну, чтобы достичь религиозного мира». В то же время король мог вести привычный, то есть — роскошный — образ жизни только в том случае, если он забудет о войне со своими подданными, несогласными с официальным вероисповеданием.

Положение осложнялось еще и тем, что у короля во время этих ответственных переговоров произошло личное горе: погиб его любимый миньон, барон де Сен-Сюльпис, самый красивый из окружавших Генриха III миньонов. Он поссорился с виконтом де Боном, когда играл с ним в мяч. Поскольку выяснить отношения на месте не дали многочисленные свидетели, то виконт прибег к далеко не благородному способу устранения обидчика. Он подослал к нему наемных убийц во время вечернего бала в Блуа, которые и закололи несчастного Сен-Сюльписа.

Король назначил судебное разбирательство по делу об убийстве, в результате которого виконт де Бон был признан виновным, но, так как он предусмотрительно бежал, то таковым его признали заочно. Заочно его приговорили к казни, но это не играло особой роли, поскольку герцог Анжуйский вступился за своего фаворита, а впоследствии сделал правителем Турени.

Кстати, из-за чрезмерной привязанности к красивым молодым людям, репутация короля сильно страдала; не раз в многочисленных памфлетах его объявляли содомитом. Сен-Сюльпис, получивший прозвище Колетт из-за пристрастия к огромным воротникам, не был единственным любимцем Генриха III. Король любил также его брата, не менее красивого, Жака де Келюса. О нем сплетничали не особенно много: при всем желании поводов не находилось. Этот человек погиб во время знаменитой «дуэли миньонов».

Среди остальных королевских фаворитов известны Франсуа д’О и нормандец Франсуа д’Эпине, Сен-Люк. Последний, на которого королевские милости сыпались буквально как из рога изобилия, рассорился со своим господином после свадьбы, на которой настоял Генрих III. Жанна де Коссе де Бриссак была чрезвычайно богата, но, видимо, это не являлось для Сен-Люка решающим фактором. Девушка была горбата, зла и любила посплетничать. Это не могло вдохновлять честолюбивого молодого человека и, хотя ослушаться короля он не мог, но этой женитьбы так ему и не простил.

Итак, переговоры были трудными и отнимали у короля много нервов, а потому королева-мать решила, что не мешало бы отвлечь его на время от государственных дел и пригласила из Венеции театральную труппу «Джелози». Но и тут не обошлось без проблем. Итальянских актеров по дороге в Блуа захватила группа протестантов и отказывалась их отпускать, требуя выкуп. Пришлось Генриху III отдать требуемые вымогателями деньги. Видимо, он очень соскучился по праздникам. Наконец, итальянцы прибыли, и начался маскарад. Король появился на нем, густо напудренный и крепко надушенный, в женском платье с огромным декольте. Его лицо украшали мушки, а декольте обнажало грудь.

Видимо, все это представление настолько потрясло депутатов, что они активно начали обсуждать меры по восстановлению мира в стране. В марте прения по всем вопросам закончились, депутаты разъехались, а Генрих III покинул Блуа, чтобы провести несколько дней сначала в Амбуазе, потом в Шенонсо. В последнем замке он задержался особенно надолго, почти на 2 месяца, а в это время герцог Анжуйский, имевший собственные представления о том, как нужно урегулировать положение дел в стране, захватил Ля-Шарите.

Генрих III воспринял взятие Ля-Шарите как подарок, преподнесенный ему братом. Он решил, что герцог Анжуйский заслужил роскошный праздник.

Для проведения этого праздника был выбран Плесси-ле-Тур. Описание данного представления известно по рассказам Пьера де Л’Этуаля, охарактеризовавшего его как «остров Гермафродитов». Среди присутствующих был сам король, его брат, герцог Анжуйский, сеньоры де Гиз, де Невер, д’Омаль. Современники говорят, что пир, устроенный королем, очень быстро перешел в самую настоящую оргию. За столом благородным дворянам прислуживали дамы в мужской одежде — все, как одна — в зеленой. Король решил, что зеленый цвет для данного случая подходит лучше всего, поскольку символизирует молодость и, как бы сейчас сказали, нон-конформизм. Видимо, этого последнего качества у Его Величества хватало в избытке.

В свою очередь, Екатерина Медичи, как заботливая мать, тоже пожелала сделать подарок сыновьям, и устроила специально для них праздник в Шенонсо. Те прибыли в замок в сопровождении многочисленных друзей. Королева-мать была рада, что может примирить бывших врагов, а заодно доказала, что может устраивать праздники не менее непристойные, нежели ее отпрыски. Во всяком случае, банкет в Плесси-ле-Тур показался по сравнению с задуманным Екатериной невинной шалостью.

Столы установили около знаменитого «источника в скале». Король, как всегда, явился в чрезмерно декольтированном женском платье, с совершенно открытой грудью и усыпанный с головы до ног драгоценными украшениями. Окружали короля его миньоны — все нарумяненные, завитые и накрашенные, в плоеных воротниках, накрахмаленных так туго, что, как говорили современники, они заставляли вспомнить голову святого Иоанна на блюде.

Герцог Анжуйский тоже предстал в окружении друзей, из которых наиболее известны Бюсси д’Амбуаз, тот, что погиб два года спустя от руки ревнивого сеньора де Монсоро, и Луи де Клермон.

Екатерина ограничивалась тем, что наблюдала за забавами своих детей, а Маргарита Наваррская пребывала в полнейшем восторге, поскольку за ней много ухаживали и она имела возможность выбирать самых молодых и привлекательных сеньоров. Она была невероятно хороша собой. Но предоставим слово Брантому: «Я как-то видел ее, и другие вместе со мной, одетую в роб белого атласа с многочисленными украшениями и несколькими алыми вставками, с вуалью из крепа или римского газа, каштанового цвета, будто небрежно наброшенной на голову; но никто никогда не созерцал ничего более прекрасного…

Я также наблюдал иногда, как она делала прическу из своих собственных волос, не прибавляя к ним никаких шиньонов; и хотя она обладала совершенно черными волосами, доставшимися ей от короля Генриха, ее отца, она столь искусно умела их скручивать, завивать и укладывать по примеру своей сестры, королевы Испании, что такая прическа и убор очень шли ей, и были лучше, нежели что-либо другое».

Придворные дамы и фрейлины — все полуобнаженные и с распущенными волосами — прислуживали благородным господам. Большинство из них были одеты в мужскую одежду. В частности, на празднике блистала обворожительная и легкомысленная мадам де Сов, о которой Ла Лабурер сказал: «она спала то с одной партией, то с другой». Не меньшей доступностью пользовались мадам Шатонёф, которая, хотя и позволяла себе вольности в отношениях с мужчинами, но своему супругу простить подобного поведения не пожелала и через несколько дней после маскарада, застав его на месте преступления с одной из прелестниц, решила, что будет лучше для всех — заколоть его кинжалом немедленно (современники сочли этот поступок «отважным»); и мадам де Монсоро, героиня не менее кровавого эпизода, которую Александр Дюма счел достойной романа, хотя его Диана де Монсоро была невероятно целомудренна в отличие от своего исторического прототипа.

Брантом писал об этом празднике коротко: «… это был чудовищный пир, на котором языческие вольности перешли все границы».

Едва стемнело, как над парком вспыхнули разноцветные огни фейерверков. По течению Шера в бархатной темноте плыли плоты, на каждом из которых сияли таинственные, почти призрачные огни. В результате подобной иллюминации вода светилась, и отраженный свет падал на арки мостов и роскошную галерею Шенонсо.

Дополняла картину пресловутая группа комедиантов из «Джелози», которые веселили изрядно выпивших гостей непристойными шутками, которые, впрочем, вполне соответствовали их настроению. К итальянцам присоединились любимые шуты Генриха III Шико и Сибило и тоже замечательно вписались во всеобщий спектакль-оргию.

Зрелище развлекающихся молодых благородных господ было поистине великолепным. Их костюмы переливались красными и золотыми отсветами, зеленоватые и голубые оттенки тканей переливались и мягко колыхались подобно перьям фантастических птиц. Они мерцали в свете свечей, а сверху к ногам танцующих непрерывным дождем сыпались розы.

Итальянские комедии, разыгрываемые «Джелози» в Шенонсо являлись импровизированными, и их сюжетами были традиционные для Италии измены и любовные интриги. Из прочих особенностей можно упомянуть непременные насмешки над испанцами и рекламу итальянской кухни, блюда которой персонажи неизменно перечисляли в своих монологах — фазаны, лазанья, каплуны и жареная телятина. Были весьма популярны у зрителей и откровенно неприличные сцены, скабрезные шутки, которые встречались со смехом и энтузиазмом. Для подобных представлений не требовалось ни дорогих костюмов, ни сложных декораций, а потому они могли устраиваться в любом просторном помещении замка.

По прошествии праздников, Екатерина Медичи снова задумалась о том, как сделать свое любимое поместье Шенонсо еще более прекрасным, чем прежде, тем более что Жак Андруэ дю Серсо представил ей большой проект под названием «Самые превосходные строения Франции». По этому проекту предусматривалось, что знаменитая галерея Шенонсо с южной стороны должна быть окружена овальным салоном с восемью окнами, откуда открывался роскошный вид на реку Шер.

Вид перед фасадом замка предполагалось дополнить террасой, а основное строение увеличить дополнительно благодаря постройке двух жилых корпусов. Они должны были создавать единый ансамбль с капеллой и библиотекой. Когда эти два корпуса были построены, они, похожие на огромные раскинутые крылья, увеличили замок, а заодно связали его с правым берегом Шера. В первом крыле разместили зал для игры в мяч, а в правом устроили ряд комнат, связанных в западной части строения с галереей.

Екатерина Медичи мечтала, чтобы двор перед замком имел форму эллипса. С колоннами и портиком, он должен был напоминать в миниатюре площадь перед Собором святого Петра в Риме, а потому королева-мать подумывала о том, что было бы разумнее разобрать старую башню Маркеса, которая мешала осуществлению этого архитектурного проекта. При этом в центре каждого полукружия портика, ведущего к огромным, освещенным через купола, залам, должно было казаться, что перед зрителем не четыре ряда колонн, а только один.

Проект был очень дорогостоящим, а потому, естественно, доходов от одного Шенонсо на его осуществление не хватило бы. Пришлось прибегнуть к принудительным займам у богатых французских сеньоров и итальянских банкиров. Впрочем, те остались не в убытке и в будущем, как известно, вернули свое потраченное состояние увеличенным вдвое.

Тем временем герцог Анжуйский, вдохновленный как военными победами, так и последовавшим за ними вознаграждением, покинул Шенонсо и взял Иссуар. Генрих III был в таком восторге, что даже предложил немедленно переименовать Шенонсо в «Бон Нувель». Судя по всему, его позиции в государстве укреплялись и следовало дальше настаивать на окончательном заключении мира между протестантами и «недовольными». Король покинул Шенонсо и отправился на место переговоров в Пуатье, однако по дороге заехал в Плесси-ле-Тур и не мог удержаться от соблазна остаться в этом гостеприимном месте на целый месяц.

Заключение мира в конце лета 1577 года вновь ни к чему не привело. Вскользь можно упомянуть, что после этого события Генрих III вернулся в Париж, где произошла знаменитая дуэль его миньонов и сторонников герцога Анжуйского. Подобной потери — Келюса и Можирона — Генрих III пережить не мог, и отношения между братьями снова накалились до предела, в результате чего герцог Анжуйский бежал в долину Луары, а вслед за ним вновь последовала королева-мать. Только на этот раз переговоры в Бургее успеха не принесли. Герцог Анжуйский решил вовсе покинуть страну и отправиться в Нидерланды, а Екатерине пришлось проехать через всю Луару, чтобы встретиться с зятем, Генрихом Наваррским: она беспокоилась, как бы тот вновь не предпринял столь разорительных для французской короны военных действий.

Естественно, что королева-мать не могла не заглянуть в свой любимый Шенонсо, хотя бы для того, чтобы проверить, какими темпами продвигаются там строительные работы. К ее приезду уже был готов новый фасад. До наших дней он не сохранился, однако благодаря сохранившимся рисункам можно составить представление, каким выглядел Шенонсо в конце правления Генриха III. Его вид был несомненно весьма живописен и оригинален. По приказу королевы в фасаде были прорублены дополнительные окна, чтобы каждая комната имела по два окна вместо одного, а на каждом этаже устроен центральный проем. Каждое окно отделялось от другого фигурами Геркулеса, Афины, Кибелы и Аполлона, поддерживающими фриз. Центральный балкон украшали башенки, наверху которых красовались излюбленные Екатериной вазочки с пламенем.

Все эти скульптуры придавали и без того столь прекрасному строению, как Шенонсо, вид совершенно фантастический, почти сказочный. Этот замок, казалось, говорил, что создан для празднеств, фейерверков, пышных въездов благородных господ, похожих на оживших богов, и этот образ поддерживали боги рукотворные — каменные скульптуры, словно символизирующие небесное наиболее достойным и благородным представителям мира сего.

На переднем дворе замка возвели служебное крыло в соответствии с планом Филибера Делорма. Поскольку здание по форме напоминало императорскую корону, то и название оно получило — Императорские Своды. Чтобы укрепить перекрытие с большими пролетами, архитектор использовал сложную решетчатую конструкцию, состоящую из частей, соединенных между собой посредством шипов в замок. Здесь находились комнаты для дворян из свиты Екатерины Медичи, священника, а также винный погреб.

Расположенный рядом с замком хутор Гранж сделали территорией, на которой располагались внутренние службы, мастерские и конюшни. Что касается парков вокруг Шенонсо, то вокруг них возвели рвы, обложенные камнями. От Шера парки отделялись посредством двух шлюзов, сдерживающих воду.

Покои Екатерины Медичи в Шенонсо прекрасно сохранились до настоящего времени. Они состоят из большой комнаты, расположенного рядом «зеленого» кабинета, отделанного изящными гобеленами и обставленного мебелью с зеленой обивкой и маленькой библиотеки. Потолок библиотеки, выполненный из дуба, прекрасно смотрится благодаря многоугольным кессонам, на которых можно увидеть инициалы сеньоров, владевших Шенонсо. Это помещение на первый взгляд кажется скромным, но затем начинаешь осознавать его великолепие и оригинальность замысла королевы-матери, которая сделала свои покои центром всего роскошного строения, поражающего воображение своими изящными галереями и свободно раскинувшимися крыльями.

Екатерина Медичи часто бывала в Шенонсо. Она находилась там и в конце 1584 года, когда в этом районе разразилась эпидемия чумы. Королеве пришлось срочно покинуть поместье, но, несмотря на поспешность, несколько придворных дам королевы-матери заразились этой болезнью и умерли. Их похоронили в Амбуазе пышно, со всем подобающим великолепием, хотя боязнь заразиться и была весьма велика. После этого королева-мать при каждом возможном случае возвращалась в Шенонсо. Только здесь она чувствовала себя по-настоящему хорошо. Она успокаивалась и на время забывала о государственных заботах, а также о постоянных оскорблениях, которые ей приходилось терпеть от молодых честолюбивых дворян из свиты ее сына, наивно (Екатерине думалось — нагло и сумасбродно) предполагавших, что достаточно сильны для того, чтобы пытаться оспорить ее власть.

Наверное, никто не любил так долину Луары, как Екатерина Медичи. Она проводила время то в Шенонсо, то в Блуа. В Блуа она часто принимала Генриха III, все больше любившего появляться в обществе своего шута Шико. Благодаря шуткам, которые король находил столь забавными, он заслужил должность кастеляна в замке Лош, в результате чего получил возможность приобрести в Турени дом и виноградники.

А у Екатерины Медичи была возможность постоянно наслаждаться спектаклем, который устраивали для нее в замках придворные. Вообще с некоторых пор жизнь при дворе превратилась в сплошное представление. Язык театрального действа стал использоваться в практике повседневного общения дворян. Вероятно, таким образом, как они полагали, человеческие чувства способны возбуждаться сильнее, а заодно и окружающие быстрее поймут, чего именно добивается от них человек, решившийся на экстравагантное представление.

Для некоторых, как, например, для Луизы де Водемон подобное проявление чувств уже давно считалось естественным, и ее спектакли воспринимались уже как нечто естественное и неизбежное. Вероятно, из своего расставания с Генрихом III она устроила подобие античной трагедии; во всяком случае, современники описывали данную сцену как нечто незабываемое. Самое интересное, что эта драма в миниатюре была осуществлена при поддержке Екатерины Медичи. Генрих III, однако, почему-то не вдохновился представленной ему сценой, заявил, что пребывает в плохом состоянии, и его здоровье требует срочной реабилитации где-нибудь подальше, желательно в Сен-Жермен-ан-Ле.

После отъезда сына королева-мать решила поразвлечь и послов из Италии, находившихся в то время в Шенонсо. Она пригласила их в вестибюль, который вел в ее апартаменты и приказала совершенно убрать освещение. Далее взорам собравшихся предстало шествие придворных дам в туниках и в масках, напоминающее процессию кающихся грешников. Невидимый хор сопровождал шествие прелестниц, которые в одной руке сжимали свечку, а в другой — как бы кнут для самобичевания, на котором вместо ремней трепыхались разноцветные легкомысленные ленточки.

Дамы обмахивались ленточками и уныло напевали слова песенки, специально написанной по этому случаю маршалом де Рец:

Напрасно постоянство так долго мы хранили,

Взамен за нашу верность не видя ничего,

Мы прямо здесь покаемся и этот мир покинем.

Но, видимо, подобное решение не совсем устроило милых дам, и в глубине души они понимали, насколько глубоко неправы, а потому они собрались тесной компанией и постановили, вовремя опомнясь:

Нет, постойте, несправедливо так поступать:

За ошибки другого сносить наказанье,

И теперь на любовь будет разум влиять.

Успокоившись на этом, кающиеся грешницы немедленно сбросили туники и власяницы и в переливах вспыхнувшего света предстали в ином обличье. Они были одеты в легкомысленные, но очаровательные наряды. Дамы мило улыбались и танцевали перед гостями.

Так в замках Луары зарождалось новое искусство — барокко с типичными для него приметами: публичной демонстрацией чувств и страданий, включая нервные срывы. Это оригинальное новшество считалось полезной психотерапией, поскольку позволяло в жизни избавляться от подобных переживаний, особенно если они были продемонстрированы перед публикой.

<Заголовок 1>Звон погребального колокола по французскому Ренессансу

<Основной>Спектакль, разыгрываемый в замках Луары к концу правления Генриха III, все более незаметно переходил в трагическое действо, и его последней сценой стало убийство герцога Гиза в период заседания вторых Генеральных Штатов в Блуа. Это был по сути последний спектакль, устроенный династией Валуа.

Конечно, как на повестке дня, как и во время Первых Генеральных Штатов, стояли денежные проблемы, но все же главным было — устранить опасного противника Короны — герцога Гиза с его оппозицией, которая на глазах набирала силу. Католическая партия решительно требовала уничтожить протестантскую партию, но король не мог на это решиться, тем более что он прекрасно понимал: теперь главным и единственно достойным претендентом на трон остается глава протестантов — Генрих Наваррский.

В то же время борьба предстояла трудная, поскольку Католическая Лига приобрела в обществе огромный вес. Ее сторонники требовали от короля запрещения протестантских месс и, как следствие, продолжение братоубийственной войны, которая грозила стать бесконечной.

Гиз поднял восстание а Париже, из-за чего Генриху III пришлось бежать в долину Луары. Он, словно повинуясь древнему инстинкту, чувствовал: эта земля не выдаст его, защитит и подскажет правильное решение.

В сентябре в Блуа начали собираться депутаты вторых Генеральных Штатов. Пока шли долгие процедурные споры, они до 13 октября просто слонялись без дела по дворам замка, среди златотканных гобеленов с изображением фантастических сюжетов и мифологических персонажей.

Торжественное открытие сессии в Блуа состоялось 16 октября. На нем присутствовали более 500 человек. Король и герцог Гиз, появившись в зале, представляли собой разительный контраст: самоуверенный герцог в белом атласном костюме и в сопровождении огромной команды телохранителей, и король, одетый предельно просто. Гиза приветствовали овациями и одобрительными возгласами, тогда как короля встретили в полном молчании. Один из очевидцев писал, что Гиз «смотрел на своих сторонников пронзительным взглядом, словно пытаясь укрепить их в надежде на осуществление его намерений, его везения и его величие, словно говорил без слов: «Я вас вижу». Он рвался к власти и был убежден, что уже держит ее в руках.

Король выступил со спокойным достоинством и напомнил, что вассалы должны хранить верность своему королю-сюзерену, ибо к этому их обязывает древняя честь. Напомнив об этом, он решительно высказался против Лиги и Гиза, в частности:

«По моему священному эдикту о Союзе, все другие лиги не могут законно существовать при мне, и… ни Бог, ни долг не позволяют этого и даже категорически запрещают; поскольку всякие лиги, объединения, обряды, интриги, сговор и набор людей и сбор денег, а также их получение в королевстве и за его пределами входят в компетенцию короля, если таковое совершается не от имени Его Величества, во всяком монархическом обществе с хорошим законодательством это является преступлением против суверена.

Некоторые знатные сеньоры моего королевства вступали в подобные лиги и объединения, но, проявляя мою обычную доброту, я хочу забыть все, что было, однако, так как я должен ради вас сохранять королевское достоинство, я объявляю отныне и впредь, что после того, как будут оглашены законы, кои я собираюсь принять на моих Штатах, те из моих подданных, которые останутся в подобных организациях или вступят в них без моего согласия, будут задержаны и им предъявят обвинения в преступлении против Королевского Величества».

Поскольку речь дышала достоинством и к тому же была удачно построена, собравшиеся встретили ее аплодисментами к большому неудовольствию Гиза. Все его сторонники хранили гробовое молчание.

Да, говорил король, ему страшно не хватает денег. «Мне очень досадно, что для подержания королевского величия и содержания необходимых должностей королевства необходимы большие деньги; лично меня они мало интересуют, но это неизбежное зло. Войну ведь тоже невозможно вести без денег. Мы уже находимся на верном пути к истреблению ереси, но чтобы этого достичь окончательно, снова понадобятся деньги».

На следующий день депутаты, однако, не без влияния Гиза, отказались принять важную клятву «поддерживать и соблюдать все действия Короны, касающиеся власти, верности и повиновения Его Королевскому Величеству». Все сословия, каждое по своим причинам, оказались едины в этом вопросе. В свою очередь, герцог Гиз при содействии архиепископа Лионского решил заставить короля отказаться от собственной речи. Он подготовил новый проект, оскорбительный для короля, и отправил своих людей печатать отредактированный вариант документа в типографии, а затем силой заставить Генриха III подписать его.

Депутаты поддержали мятежного герцога и объявили: если их условия не будут приняты, они немедленно покинут Блуа. Прежде всего они требовали причислить к противникам Короны не Гиза, а Генриха Наваррского и признать его самого и его потомков недостойными права наследования престола. Что будет дальше, они не сказали, но ясно подразумевалось, что теперь баррикадами покроется не только Париж, войной будет охвачена вся страна.

Король и депутаты разговаривали как глухие: не слыша и не понимая друг друга. Генриха III никто не хотел понимать, а все его отчаянные просьбы о выдачи хоть какой-нибудь приличной суммы денег летели в пространство безответно.

Что касается Екатерины Медичи, то она была серьезно больна и практически не покидала своих покоев. Лишь изредка она находила в себе силы пройтись по галерее Оленей, расположенной над замковым рвом. И все же, узнав о тяжелом положении сына, она переговорила с представителем третьего сословия Шапель-Марто, и ее слова диктовало отчаяние. Екатерина говорила: «Вы требовали продолжения войны до искоренения ереси. Если же теперь вы ничего не можете дать для продолжения этого дела, это означает просто — одной рукой давать, а другой — отнимать. Если вы будет упорствовать, то только разгневаете короля». Естественно, что эти слова не возымели ни малейшего действия на депутатов. Они продолжали твердить одно: если их требования останутся без ответа, они покинут Блуа, а Короне останется ожидать народного бунта.

Мало того, на заседании 24 ноября перед королем произнес речь архиепископ Буржский. От имени третьего сословия он заявил, что королю следует в скором времени ожидать народного бунта, а денег он все равно не получит. Все деньги находились у третьего сословия, и оно прекрасно осознало, кто теперь станет фактическим правителем страны. Корона получила окончательный отказ в кредитах. Это был уже откровенный вызов Генриху III, впрочем, он мог бы и не удивляться, поскольку большая часть депутатов относилась к Лиге Гиза, а перед королем восседали те же люди, что поднимали мятеж в Париже.

Гиз мог бы торжествовать победу, что он и делал несколько дней, пребывая в эйфории, пока неожиданно не понял, что отказ в кредитах бьет и по нему, потому что не позволяет вести войну со своим основным противником — Генрихом Наваррским, претендентом на корону, о которой сам Гиз мечтал и не без основания.

2 декабря депутаты были приглашены на утренний церемониальный туалет короля. Все они были поражены нищетой, которая за время проведения Генеральных Штатов воцарилась в замке. Тем не менее, подобное обстоятельство нисколько их не смутило: они желали добить короля и считали, что находятся в одном шаге от этого.

В то же время герцог Гиз усилил свою личную гвардию. Ему оказалось мало того, что он довел Париж до точки кипения, и теперь хотел устроить такое же кровавое представление и в других городах страны. Он потребовал себе Орлеан, и измученному королю ничего не оставалось, как уступить ему. Едва ли не каждый день Генрих III получал донесения о планах Гиза свергнуть законного правителя. И, наконец, добрый и мягкий по натуре король дошел до предела. Он был до крайности измучен и унижен. Теперь он хотел только одного: как можно скорее избавиться от своего мучителя, любой ценой. Тем более что если бы погиб Гиз, замолчала бы и вся его оппозиция, это он ясно понимал.

Теперь уже делалось ясным, что веселое время празднеств, сумасбродств, охотничьих забав и беззаботных игр, которыми славились замки Луары, закончилось навсегда. Король сделался мрачным, впал в депрессию и уже не мог не чувствовать ничего, кроме глухо нарастающей злобы и по отношению к Гизу, и к депутатам. Королева-мать была уже глубоко и безнадежно больна и больше не могла помочь советами своему по сути обреченному сыну, чем бы ни закончилось противостояние.

23 декабря первая сцена трагедии в Блуа была разыграна. В зал, где собрались депутаты вошел вооруженный Франсуа де Ришелье в окружении верных королю гвардейцев и отдал приказ об аресте некоторых депутатов как заговорщиков. Несмотря на протесты и крики о депутатской неприкосновенности, под стражу были взяты Ла Шапель-Марто, герцог Орлеанский, Ле Руа, Компан и Нейи.

...........................................................

Link to comment
Share on other sites

С этого времени и сам Гиз начал получать предостережения, что короля следует всерьез опасаться. Из Парижа жители города прислали ему кольчугу, обработанную белой тафтой. Герцога просили надевать ее каждый раз, когда он соберется идти на прием к Генриху III. После наблюдений за действиями Гиза в замке Блуа в своем дневнике врач Екатерины Медичи, итальянец Филиппо Кавриана писал, что беспокойство главного врага Короны и его сторонников ощущается им совершенно явственно. Вероятно, «они опасаются, — отмечал Кавриана, — как бы король не устроил ему и его родственникам Сицилийскую вечерню». Итальянец вспоминал в данном случае исторический эпизод, произошедший в 1282 году, когда население Палермо восстало против захватившей их армии французов и не успокоилось, пока не перебило всех до единого.

А Гиз вел себя весьма опрометчиво и дерзко, заявляя о короле во всеуслышание: «Я его не боюсь. Он чересчур труслив», видимо, забывая о том, что даже заяц, загнанный в угол, становится опасным для охотника. Гиз говорил: «Я не думаю, что меня легко застать врасплох. Я не знаю ни одного человека на свете, который, схватившись со мной один на один, не почувствовал бы страха, да к тому же меня обычно сопровождают; так что нескольким вооруженным людям не так-то просто напасть на меня, даже выждав момент, когда я буду не настороже. Моя свита ежедневно сопровождает меня до дверей королевской спальни, и, если вдруг она услышит хоть малейший шум, никакая охрана, никакой привратник не помешает ей прийти мне на помощь». Ну что ж, король учел и это обстоятельство. Уж коли дело обстоит именно так, то Гиза следует оставить без оружия и наедине с убийцами.

А Гиз вел себя все более бесцеремонно. Дошло до того, что во дворе замка его люди спровоцировали ссору со сторонниками короля. Сражение происходило на глазах Генриха III и больной королевы-матери. До сих пор никто не знает, являлся ли подобный инцидент, в результате которого погибло несколько дворян, попыткой Гизов совершить переворот. Гиз решил остаться в Блуа до конца, и либо победить короля, либо погибнуть. «Я так твердо решил не уезжать отсюда, — заявил он, — чтобы моим отъездом не нанести вред королевству, что даже если бы смерть вошла через эту дверь, я не выпрыгнул бы в окно».

В начале декабря Генрих III получал все больше сообщений о планах Гиза: тот хотел силой привезти его в Париж и там заставить отказаться от короны. Всем, в том числе королю и его сторонникам была известна даже дата предполагаемого покушения — 20 декабря. Последней каплей стал ужин, организованный сторонниками Гизов 17 декабря. Кардинал Гиз объявил своего брата фактически королем Франции и добавил, смеясь, что «этого Валуа» ждет монастырь. Веселье поддержала очаровательная бунтовщица, мадам де Монпансье. «Да, мой брат, — сказала она, — причем вы будете держать его голову, а я своими ножницами вырежу ему тонзуру». Эти слова, на следующий день ставшие известными королю, и явились искрой, которая зажгла тлевший до сих пор огонь ненависти и отчаяния. Король отдал приказ об уничтожении Гиза.

Перед этим убийством в Блуа состоялся последний праздник, устроенный королевой-матерью, несмотря на стремительно прогрессировавшее воспаление легких. Екатерина почти не выходила из своих покоев, расположенных на втором этаже, там, где раньше жил Франциск I. Из этой анфилады она иногда переходила за отделенную древней стеной, когда-то бывшей наружной, в другую анфиладу, из окон которой можно было только любоваться на сады вокруг замка. Это был последний праздник, устроенный в честь заключения брака между любимой внучкой Екатерины Медичи Кристиной Лотарингской и герцогом Фердинандом Медичи. Королева-мать вручила Кристине подарки — гобелены из шелка, золота и серебра, на которых были изображены сцены празднеств, устраиваемых в замках представителями рода Валуа (дорогое воспоминание для старой умирающей королевы).

С этого приема Генрих III ушел в сопровождении маршала д’Омона, маркиза де Рамбуйе и его брата Луи, господина де Ментенон, Никола д’Анжен и Альфонсо Корсо. С ними он в последний раз обсудил план убийства ненавистного Гиза. Существует даже документальная запись этого разговора в королевских покоях.

«— Государь, пригласите в кабинет этих двух предателей Гизов — герцога и кардинала. Их можно убить при входе.

— Как можно даже подумать такое, господа? Меня все станут называть новым Нероном!

— Вот еще — Нероном! Речь идет о том, что либо вы их, либо они — вас. Схватить вы их не можете, судить — тоже, хотя и считаетесь первым судьей в своем королевстве. Эти двое совершили преступление против Королевского Величества, и по закону должны понести наказание. Отдайте приказ убить их, и он будет выполнен».

Поразмыслив, король согласился, что иного выхода у него не остается и поручил это грязное дело своей личной охране, расквартированной здесь же, в Блуа — Сорока Пяти.

Наутро Гиз, предупрежденный своими сторонниками, прямо спросил короля о готовящемся на него нападении, и Генриху III пришлось сделать невинное выражение лица и даже сказать о своей любви к ненавистному кузену. Эта тирада, видимо, тяжело далась королю, не терпевшему ложь, а потому, вернувшись в свои покои, он едва не забился в истерике, бросил на землю свою шляпу и растоптал ее, а потом вызвал начальника охраны и велел, чтобы герцог был убит как можно скорее.

Когда король немного пришел в себя и стал способен рассуждать здраво, он пригласил к себе Гиза на совет, назначенный на 22 декабря. Он даже нашел в себе силы держаться любезно с этим человеком. Генрих III щедро угощал кузена конфетами и провел с ним довольно много времени после обеда. На прощанье король вновь напомнил о том, что Гиз приглашен на совет, причем эта фраза звучала как приказ.

Чтобы герцог не отклонился от заданного курса, выход в зал Совета из кабинета короля срочно заложили, чтобы у того не оставалось ничего другого, как пройти через спальню Генриха III, где его ждала смерть. Охрана короля была усилена, чтобы иметь возможность отрезать людей герцога от своего господина. После сбора всех членов Совета двери замка предполагалось закрыть, а чтобы появление на лестнице Блуа капитана Сорока Пяти, Никола де Ларшана, ни у кого не вызвало подозрений, он должен был отвечать, что пришел в Совет потребовать повышения жалованья для своих подчиненных. Остальные королевские гвардейцы заняли заранее условленные места в Оленьей галерее и на лестнице, ведущей к старому кабинету. Таким образом оказывалось, что мятежный герцог попадал едва ли не в тройное кольцо убийц, а это было надежно.

Тем не менее, герцог де Гиз продолжал пребывать в состоянии эйфории от предвкушения власти, которая сама рвалась в его руки. Он не смутился, когда вечером, накануне убийства, он нашел салфетку, в которой неизвестный предупреждал его о готовящемся убийстве. Он только засмеялся и написал на салфетке два слова: «Не посмеют!». Его мать, братья и родственники чуть ли не на коленях умоляли де Гиза бежать, не ходить на Совет, но все было напрасно. Герцог легкомысленно усмехнулся и отправился проводить веселую ночь со своей любовницей, Шарлоттой де Сов. Он вернулся к себе только под утро и немедленно обнаружил на своей кровати сразу несколько записок, в которых его предупреждали об убийстве. Гиз прочитал их, швырнул на пол и заснул.

В отличие от Гиза, королю в эту ночь заснуть не удалось. Он метался по комнате, не находя себе места, а через час после того, как его враг заснул, он встал, покинув королеву, пребывавшую в полнейшей растерянности, и пошел в свой кабинет. Там его уже ждали Сорок Пять, которые, получив окончательные распоряжения, заняли свои места — кельи над Оленьей галереей. В это время в молельне рядом с королевской спальней капелланы молились о том, чтобы исполнилось задуманное государем.

Все эти приготовления подняли чрезвычайный шум, и камердинер разбудил Гиза, который так и не успел выспаться. Спросонья герцог решил, что замок захватывают враги, но, подойдя к окну, успокоился, поскольку там не было ничего, кроме повозок, предназначенных для переезда короля в загородный дом. Он именно так и планировал поступить после того, как пройдет заседание Совета. Герцог решил, что лучше снова вернуться в постель. Его снова подняли в 6 часов утра, после чего король присылал за ним дважды. Герцог оделся к семи часам, взял шпагу и отправился на заседание.

На улице лил дождь, и небо нависло над самой землей. Чтобы попасть в покои короля, Гиз пересек двор замка, где его встретили сторонники и попытались еще раз отговорить от этой безумной затеи. Гиз на это ответил: «Хорошо защищен только тот, кого сам Бог бережет!».

По пути к королю Гиз, поднявшись до второго этажа, справился, как чувствует себя королева-мать. Ей было очень плохо, она мучилась от плеврита и сказала, что принять его не сможет. На лестнице герцог заметил капитана Сорока Пяти и поинтересовался, что ему надо, и тот ответил: решения Совета о повышении жалованья его солдатам. Это объяснение Гиза удовлетворило, и он, наконец, добрался до королевских покоев.

После бурной ночи с мадам де Сов герцог чувствовал слабость. Его подташнивало, и он отправил своего секретаря за конфетницей с изюмом. Больше секретарь не появился. Вместо него изюм принес привратник Совета. Если бы герцог был способен немного порассуждать, его удивило бы, почему он не видит ни одного из своих сторонников. Королевская гвардия получила четкий приказ: извне не пропускать никого. Герцогу становилось все хуже. Из носа у него пошла кровь, его знобило, и он попросил подбросить поленьев в камин. Он хотел воспользоваться носовым платком, но, как оказалось, забыл его, а когда хотел послать за ним своих людей, платок ему предупредительно подал один из людей короля. Тем временем пробило 8 часов, и Генрих III вызвал кузена к себе.

Гиз прошел в королевскую спальню, где его уже ожидали восемь убийц. Король же в это время находился рядом, в своем кабинете. Когда его кузен вошел, то нисколько не удивился присутствию королевских гвардейцев. Странности начались чуть позже, когда Гиз попытался пройти в кабинет Генриха III. Там ему путь преградили трое солдат, а когда Гиз в недоумении обернулся, то был встречен ударами восьми убийц, которые, как оказалось, все время шли за ним следом. Герцог закричал, начал сопротивляться, но гвардейцы вцепились в него мертвой хваткой, и весь этот клубок покатился по полу. Гиз не успел даже вынуть шпагу из ножен. Хотя он и успел с невероятной силой оттолкнуть четверых, но оставшиеся четверо наносили в это время удары кинжалами куда попало: в лицо, горло, живот и спину.

Некоторое время герцог пытался пробиться назад, в зал Совета, но безуспешно. Вся борьба заняла не больше минуты, и королевский кузен, захлебывающийся кровью, успел только подползти к королевской кровати и произнести «Господи, помилуй». Король вышел из кабинета и тихо сказал солдатам: «Прикончить». Когда все было кончено, он приблизился к телу и с отвращением посмотрел на него. «Какой огромный, — задумчиво произнес он, как будто речь шла о кабане или медведе, — мертвым он кажется еще больше, чем живой». — И дотронулся до него кончиком своей шпаги, как до опасного хищника. Гвардейцы получили свое вознаграждение тем, что сняли с убитого все драгоценности.

В это же время в зале Совета арестовали практически всех сторонников Гиза, не успевших вовремя сбежать из Блуа, подобно Майенну, в том числе кардинала Гиза и архиепископа Лионского.

После этого король зашел проведать больную мать, встревоженную страшным шумом, который раздавался как раз над ее покоями. Услышав, что Гиз убит, она едва не умерла от страшного приступа боли. Екатерина была потрясена до глубины души, и тем более ее положение усугубляло сознание того, что любимая ею Кристина Лотаринская уехала, и она, скорее всего никогда ее больше не увидит.

В начале января Генрих III отпустил заложников, присмиревших и уже, кажется, не помышляющих о бунте. Он оставил на одном из чердаков замка только кардинала де Гиза и архиепископа Лотарингского. На следующий день по приказу короля их закололи алебардами, тела сожгли в камине, а пепел развеяли, чтобы сама память о бунте забылась.

А королева Екатерина Медичи тем временем стремительно угасала, прекрасно понимая, что вместе с ней умирает целая эпоха. Выходила из своих покоев она редко, и в это время то и дело ловила на себе осуждающие взгляды еще не успевших разъехаться депутатов, один из которых заявил больной и промерзшей женщине: «Мадам, только ваше слово привело нас всех на бойню».

5 января у Екатерины началась горячка, и она составила завещание. Узнав о близкой кончине королевы, в Блуа прибыла Кристина Лотарингская. Едва дождавшись ее, королева-мать скончалась. Рядом с ней находились два человека, которых она любила больше всех на свете, ее сын Генрих III и внучка Кристина.

Сразу же распространилась молва, будто Екатерина была отравлена, и потому королю пришлось приказать произвести вскрытие. Заключение медиков гласило: «Тело королевы вскрыто по повелению короля, и все увидели, что поражено легкое, кровь разлилась в мозг, и нарыв на левом боку. Тело забальзамировали, положили в свинцовый, а сверху — в деревянный гроб. Потом разрешили народу, стекавшемуся из окрестностей, чтобы увидеть королеву, проститься с ней. Ее тело, одетое в самые прекрасные дорогие одежды, которые имелись в замке, перенесли из обычной комнаты в зал для приемов. Многие дамы в траурных одеждах провели ночь возле тела, вокруг горело большое количество факелов. Францисканцы всю ночь пели над ней псалмы».

Смерть Екатерины, которая последовала едва ли не сразу после убийства Гизов, потрясла людей. Распространялись слухи, что в окрестностях Блуа происходят удивительные знамения. Например, под Рождество очевидцы наблюдали падающую с неба сияющую звезду, а еще через несколько дней в небе возникло новое видение — два белых рыцаря в полном вооружении, сжимавшие окровавленные мечи. Тогда никто не подумал о конце света. Это был лишь конец изящной эпохи, где царили замки, радость и утонченность нравов.

Завершилась самая грандиозная драма в замках Луары, которую режиссировали сильные мира сего, а подыгрывали им с удовольствием и придворные, и благородные дворяне, и их слуги. Вместе с эпохой Ренессанса ушло в прошлое и величие, и особая роль в истории Франции замков на Луаре. Эта великая река вновь заявила о себе только в период Великой Французской революции, когда «гнезда аристократии» стали безжалостно уничтожаться для того, чтобы прошлое никак не смогло больше напомнить о себе сомнительному настоящему и еще менее радужному будущему. Однако никакие войны и социальные катаклизмы так и не смогли изменить эту поистине заколдованную землю, и свидетельства этого, больше напоминающие легенды или сказки, до сих пор можно услышать в замках, зеркально отражающихся в спокойных волнах этой удивительной реки.

Link to comment
Share on other sites

Легенда замка Серран

Кажется, что замки Луары, эти грезы, воплощенные в камне, иногда способны рассказывать удивительные истории, и, вероятно, именно поэтому многие романисты, подобно, к примеру, Александру Дюма или Морису Дрюону, глядя на них, вдохновлялись на создание своих знаменитых произведений. Изумительная красота старинных строений и неподражаемая природа Луары не раз подсказывала им сюжеты огромного количества книг, известных во всем мире. Как и другие замки Луары, Серран тоже бережно хранит свои тайны и воспоминания, а его легенда, созданная в эпоху Великой революции, безусловно, может считаться одной из самых романтичных в «стране замков»…

…Со стороны Луары дул резкий пронизывающий ветер. Поверхность воды рябила и сморщивалась, и от одного взгляда на серые волны становилось нестерпимо холодно. Невысокий худой человек со смуглым лицом и небольшими, глубоко посаженными темными глазами зябко поежился и постарался поплотнее завернуться в длинный, измызганный едва ли не до пояса плащ. Сейчас ему было плохо, холодно, но всего отвратительнее было чувствовать, как небритый подбородок шуршит о промасленный ворот широкого плаща, туго завязанного на шее. Он засунул руки в рукава кафтана и почувствовал, что вся подкладка висит рваными лохмотьями.

Едва он сделал такое открытие, его откровенно передернуло. Он терпеть не мог неопрятности: всегда следил за тем, чтобы чистота его рубашек, костюмов и башмаков с огромными пряжками была идеальной. Как же он мог так оплошать и надеть старое тряпье? Вероятно, излишне поторопился в последний момент, и это очень неприятно, особенно потому, что он – Жан Батист Каррье – по сути своей является настоящим проконсулом города Нанта и его окрестностей. Ни одно имя, наверное, со времен Нерона или Калигулы не произносится людьми с таким ужасом, как имя Каррье. Он, наделенный особыми полномочиями от самого Конвента, стал настоящим бичом не только всех аристократов, но даже сочувствующих хоть немного старому режиму. Всемогущим представителем Конвента пугают детей, и это Каррье знает наверняка. Ему это даже нравится: пусть боятся, пусть ненавидят и пусть всегда, даже во сне, помнят его слова: «В конце концов, в какой стране я нахожусь? Никому никаких исключений!».

В первый раз он сказал эту фразу, когда его просили пощадить четверых детей-сирот. «Овцы, — думал Каррье, презрительно глядя на просителей. – Они сами не знают, о чем просят. Это не дети, а волчата. Они вырастут, и что тогда мне придется делать с волками?». Детей он приказал отправить следом за их казненными родителями и ни малейших угрызений совести по этому поводу не испытывал.

Да и какие могут быть угрызения совести у человека, который травит волчью стаю? В конце концов он заслужил это почетное звание – первого ловчего государства. Он гнал это зверье и будет продолжать гнать; он узнает хищников в любом обличье – торговца, решившего перепродать брюкву по завышенной цене, уличного щеголя, неосмотрительно надевшего жилет с вышитыми лилиями, ребенка с подозрительно серьезным взглядом, молодого человека с тонкими пальцами, а значит – непременно с испорченными нравами, крестьянина, украдкой вздыхающего об участи священников, две баржи с которыми он утопил в Луаре.

Как смеялся тогда Каррье, наблюдая со своей лодки, в компании сговорчивых подружек, как шли ко дну эти связанные попарно святоши. Кто теперь скажет, что Бог существует? Уж, во всяком случае, только не он. Никому и в голову не пришло вступиться за несколько сотен отцов ненавистной ему церкви, тем более – небесам. Каррье хохотал, громко крича: «Луара – самая революционная река в стране!». А наутро весь город знал, как Каррье сказал местному судье: «Вам вечно требуются сотни свидетелей и доказательств: без них вы не можете осудить виновного. Я же эту процедуру проделываю быстро и без лишних разговоров: беру за шиворот и кидаю в воду». А как иначе можно поступать с волчатами? Главное – успеть вовремя, не дать времени вырасти их клыкам.

Он, Каррье, добился своего нынешнего положения благодаря настойчивости и умению видеть врага. Теперь никто, наверное, и не вспомнит, как он позорно бежал с поля боя в сражении при Шоле. Он знал, что впереди его ждут по-настоящему великие дела, и теперь, на берегах Луары, его звездный час настал. Никогда еще его маниакальная жажда крови не проявлялась настолько ярко. Ежедневно подписывались смертные приговоры, как минимум, трем сотням человек (нет, не людям, по мнению Каррье — волкам); он знал, что судьи уставали произносить утвердительные ответы при зачтении приговоров, и ограничивались лишь взмахом руки.

И почему же сейчас человек, наделенный от Конвента практически неограниченными полномочиями, перед которым трепещет вся провинция, должен терпеть эти отвратительные брызги дождя, и от них не способна спасти эта нелепая широкополая шляпа с трехцветной кокардой и зачем-то прикрепленным к ней кленовым листом.

Каррье видел перед собой только неласковую Луару, при одном взгляде на которую мороз пробирал до костей. Он закашлялся, схватившись рукой за горло. Никогда не думал, что можно вообще испытывать такой невыносимый холод, да еще посреди лета. Холодное лето 1793 года… Он чувствовал, что просто медленно умирает. Как никогда ему захотелось выпить бокал бургундского и долго-долго лежать в теплой душистой ванне… Новый порыв ветра заставил его напрочь забыть о бокале вина. Проклятое лето в проклятой стране в проклятое время! Он почти заставил себя осмотреться. Кругом, сколько хватало глаз, простирался густой дубовый лес. Мощные старые деревья почти не склонялись под порывами ветра и только тревожно шумели листвой, изредка бросая к ногам одинокого сутулого человека с больными глазами мокрые и уже успевшие пожелтеть листья.

Каррье мучительно закашлялся. Он прибыл сюда, в Серран, на ночь глядя, из самого Нанта, где тюрьмы переполнены благодаря его маниакальному усердию, и на это была совершенно особенная причина. Сегодняшним вечером Каррье уже приготовился приятно провести время с одной из «бывших», аристократкой, а теперь – «гражданкой» Летицией Котро, как вдруг дверь в его апартаменты отворилась, и санкюлот по фамилии Жюлен доложил, что карательному отряду, прибывшему из Парижа для подавления волнений, взбудораживших провинцию в ответ на объявленный правительством очередной призыв в армию, удалось захватить мятежников во главе с их предводителями – двумя братьями, Франсуа Шареттом и Даниэлем де ла Контри. Каррье чувствовал себя крайне утомленным после ежедневных обходов тюрем, во время которых на дно Луары отправились еще несколько сотен живых арестантов. А как быть, если из-за чрезмерной скученности в местах заключений в Нанте свирепствует тиф? Каррье чувствовал свой долг ловчего исполненным. Он считал, что вполне мог бы отложить встречу с представителями мятежников на завтра, если бы очаровательная Летиция не воскликнула: «Как вы сказали – Шаретт и ла Контри? Да ведь я их прекрасно знаю».

Каррье почему-то насторожился.

— Ну-ка расскажи, — потребовал он, и его взгляд стал свинцово-тяжелым.

— Я ненавижу их, и у меня с ними свои счеты, — поспешно произнесла Летиция.

Она продолжала что-то говорить, но Каррье чувствовал, как на его душевном горизонте вырастает легкое, почти незаметное, облачко, и подобно каждому опытному моряку знал: надвигается буря, и с ней даже он сам не сможет справиться. Это бешенство, которое сильнее его, это злоба, безошибочно указывающая – вот они – враги, волки, вот те, кого надо уничтожить немедленно, пока они не превратились в угрозу твоему существованию. Эти Шаретт и ла Контри были воплощением всего, что Каррье ненавидел всеми силами своей безнадежно больной души. Он слушал Летицию, но не слышал ни одного ее слова, зато перед ним оживала почти физически ощутимая картина. Каррье не мог пошевелиться; он слушал; он грезил наяву; он ненавидел как никогда в жизни.

«Когда Даниэль открыл глаза, странная песня из сна продолжала звучать еще некоторое время в его памяти. Ему отчего-то было невыносимо больно, но почему – это понять было невозможно. Июльское солнце зелеными трепещущими пятнами играло на оленьих шкурах, расстеленных на полу. Деревья в парке за окном волновались, и их шум заглушал тревожный щебет птиц, предчувствующих дневную грозу. В это лето ни один день не обходился без дождей, и это было немного странно, но Даниэль не задумывался об этом. Просто слыша тревожные крики ласточек, он понял: будет дождь.

Но пока солнце щедро лилось сквозь огромные окна замка Серран, и легкие занавеси, трепеща, как-то лениво и нехотя вздрагивали, желая податься в окно вслед за порывами ветра. Белая ткань чем-то напоминала сказочную наяду; вот она в последний раз вздрогнула и отдалась на ветру, выпорхнув на волю. Даниэль рукой откинул со лба темные густые волосы и посмотрел на соседнюю подушку. Он слегка нахмурился, как будто стараясь припомнить что-то. Ах да, рядом не было Женевьевы. Вероятно, она ушла еще ночью, и на шелковой простыни остался только длинный каштановый волос из ее прически. Конечно, она и не обязана оставаться до его пробуждения, да и слугам ни к чему лишний раз обсуждать их мимолетную связь. К тому же, у Женевьевы есть муж, хотя он и не ревнив, но все же и сам Даниэль, и Женевьева – только гости в замке Франсуа, а потому приличия все же следует соблюдать.

Даниэль поднялся с постели и подошел к зеркалу. Он долго вглядывался в свое отражение, словно не узнавая себя самого или прислушиваясь к чему-то. Что-то звучало совсем рядом, но он не мог уловить и услышать это нечто, очень важное; от него остался только смутный отголосок – это странная песня о безумном пирате, мечтающем весь ад залить своими слезами. В остальном же все было как обычно. Он выглядит немного бледнее, но это объяснимо: очаровательная Женевьева ушла далеко за полночь, а Даниэль по натуре был жаворонком. Его серые прозрачные глаза казались глубже, а волосы вились сильнее. Сколько усилий он прилагал к тому, чтобы выпрямить их хоть немного, чтобы они стали такими, как у Франсуа – у него ничего не получалось. Если бы Франсуа узнал об его усилиях, он смеялся бы полчаса, не меньше.

Прохладный порыв ветра бросил на подоконник горсть благоухающих цветов жасмина. Казалось, что весь прозрачный утренний воздух напоен запахами близкого моря, леса, дождя, любви. И тоски… Безумной безотчетной тоски. Она сжимала сердце с такой силой, что хотелось кричать или биться головой об стену.

Даниэль, пытаясь унять бешеный стук сердца, вышел из комнаты, быстро спустился по широкой лестнице и, уже едва не сбив служанку со стопкой чистого белья, выбежал из замка. Перед ним раскинулся огромный тенистый сад с дорожками, посыпанными белым песком. «Надо немедленно скрыться куда-нибудь», — думал он. Нельзя, чтобы его видели в таком состоянии: ни друзья, ни слуги, ни садовники, никто. Наверное, он и сам не замечал, что бежит, не разбирая дороги, мимо розовых кустов, подстриженных в форме бабочки – символа любовного непостоянства — с дрожащими на них радужными каплями росы, огромных лип и дубов; ветки жасмина, словно в испуге проводили по его лицу нежными листьями.

В конюшне было тихо. Рядом, за деревянной стенкой вздыхали лошади, а здесь слуги бросили свежую, только что скошенную траву, и ушли с чистой совестью хорошо потрудившегося человека. Даниэль упал лицом в эту траву, и острые запахи умирающих растений окутали его с головой. Что происходит или что должно произойти? И при чем тут он? Если бы знать ответ, даже самый страшный, наверное, было бы легче, чем вот так лежать и слушать, как рвется сердце. Неужели виновата та песня из сна и тот голос, полный безнадежной тоски?

— Вот ты где, Даниэль! Доброе утро, братец! – услышал он веселый голос Франсуа и с трудом поднял голову. В его глазах блестели слезы, тяжелые, со свинцовым отблеском, вероятно, потому что – невыплаканные.

Черноволосый, стройный, зеленоглазый Франсуа стоял в потоке солнечного света, напоминая ожившего готического ангела, и золотые лучи, сделавшие прозрачной его белоснежную батистовую рубашку, играли рубинами, сапфирами, изумрудами на огромном павлиньем пере, которым небрежно играл юный аристократ. Он улыбался, и его улыбка сама казалась солнечным лучом. Франсуа ослеплял своей поразительной, почти невозможной, красотой так же, как солнце.

Даниэль молчал. Он боялся, что любое сказанное им слово превратится в слезы. Не может же он до такой степени опозориться перед Франсуа! А брат тем временем подошел к нему и лег рядом в траву, внимательно посмотрел ему в глаза. Даниэль зачем-то провел рукой по волосам. А Франсуа продолжал говорить, мягко улыбаясь:

— Смотри, Даниэль, какое роскошное перо! Сейчас я проходил по парку, рядом с прудом, и один из огромных красавцев-павлинов уронил его мне едва ли не в руки! Нет, посмотри внимательно, как переливается оно на солнце!

— Очень красиво! – искренне сказал Даниэль, тоже улыбаясь почти сквозь слезы. – Но ты еще красивее!

— Да ладно тебе! – отмахнулся Франсуа. – Мужчине вообще не обязательно быть красивым. Иногда это может считаться даже пороком. Знаешь, как принято говорить: настоящий мужчина должен быть воином; соответственно, его украшением являются шрамы, уродства всякие, увечья… — Он расхохотался. – Это так нравится романтичным дамам! Честное слово! Они любят хромых, горбатых, убогих. Их можно жалеть, наконец, это оригинально. А любить красивого – не оригинально. Или ты думаешь, что я заблуждаюсь по поводу собственной персоны? Представь себе, что я изменился: например, постарел, стал страшным, как смертный грех, да к тому же еще и разорился. Кто скажет, что любит меня? Молчишь? Вот так-то, брат. Вот, гляди – полевая гвоздика. Ее скосили только что. Сейчас она еще хороша, и ты любуешься ею. Через день ты на нее уже не взглянешь. Просто мусор. – Его глаза потемнели. – Если бы я задумывался над этим, Даниэль, то давно бы уже ушел на какую-нибудь войну, коих так много в наш век, и совершил бы таким образом самоубийство. Благородно – и не подкопаешься, и священники довольны. Так что давай не будем об этом, малыш.

— Ну что ты, Франсуа, все время называешь меня малышом? – откликнулся Даниэль.

Брат засмеялся:

— Ах, не нравится? Во всяком случае для меня ты – малыш. Понял – малыш! Так что молчи и слушайся старшего брата!

И он нежно провел искрящимся павлиньим пером по губам Даниэля, по шее и груди. Неожиданно Даниэль разрыдался, как ребенок.

— Ну что ты, — ласково произнес Франсуа, как будто в подобной реакции для него не заключалось совершенно ничего неожиданного. Он прижал голову Даниэля к своему плечу и молчал некоторое время, просто гладя его волосы и слушая, как стремительно бьется его сердце. – А ты еще говоришь – не малыш. Знаешь, дети плачут точно так же, у них всякое горе – вселенского масштаба. Например, потеряли любимую игрушку, а плачут так, как будто родителей оплакивают. Взрослые в этом случае говорят: «Ты бы на моих похоронах так плакал». Они не понимают.

— А ты? – спросил Даниэль.

— Я – понимаю, — серьезно ответил Франсуа, обнимая его вздрагивающие плечи. — Во всяком случае, я не стану говорить тебе ничего о моих похоронах.

— О чем ты говоришь, Франсуа? – прижимая ладони к глазам, сказал Даниэль. – Тебя я вообще не переживу.

Франсуа еще крепче прижал его к себе и не сказал «нет».

— Что случилось? – спросил он, поворачивая к себе лицо брата.

— Ты скажешь, что все ерунда, Франсуа, — неловко выговорил Даниэль. – Сегодня я видел странный сон.

— Ну так расскажи, — приободрил брат. – Я вообще очень серьезно отношусь к снам. А что ерунда – я не скажу вообще никогда, потому что со мной ты можешь быть самим собой. Тебе не нужно размышлять о том, что я подумаю и как я стану к тебе относиться, потому что я просто люблю тебя. Со мной ты можешь быть любым. Считается, что мужчины должны быть мужественными; им не пристало плакать. Эта привилегия относится к женским, и это несправедливо. Ты имеешь право чувствовать именно так, а не иначе, и ты не обязан быть таким, каким тебя хотят видеть люди. Когда мы умрем, эти люди не вспомнят о нас уже через несколько месяцев, и то – в лучшем случае. В мире вообще ничего не изменится. Так что существуем только мы: ты и я. Поэтому смело рассказывай мне твой сон, потому что жизнь – это и есть самый большой сон. По крайней мере, я так думаю.

— Представляешь… — заговорил Даниэль. — Маленький мальчик. У него умер отец, и он озлобился на весь мир. Он считает весь мир своим врагом, и он хочет уничтожить его, стать пиратом, кем угодно, убивать без разбору, потому что… ему безумно больно. И еще – звучала музыка о том, что он и в аду не хочет успокоиться: готов и там всех уничтожить…

— Боже мой, монстр какой! – воскликнул Франсуа с легкой иронией. – Этот ночной кошмар не стоит ни одной твоей слезы. – И он поцеловал глаза Даниэля.

— А самое странное, брат, — продолжал Даниэль, — это не воображение. Вернее, я не знаю, как это сказать… Это имеет ко мне и к тебе какое-то прямое отношение.

— Ты хочешь сказать: нам предстоит встретиться с твоим несчастным монстром из сна?

Даниэль кивнул.

— Ну и что? – невозмутимо произнес Франсуа. – Поговорим с этим недочеловеком, может быть, он что-то и поймет.

— Франсуа, я не сказал тебе самого главного! – сказал Даниэль почти с отчаянием. – Главное – мне его жаль. Ты знаешь, по-настоящему жаль. Я словно увидел его изнутри, и там была такая боль и в то же время – такая страшная ненависть… к тебе, ко мне…

— И как ты только в монахи не пошел? – улыбнулся Франсуа, беззаботно раскидываясь на траве. — Какое-то странное всепрощение. Раньше я вроде ничего такого в тебе не замечал. Говоришь прямо как по Библии: если ударят по одной щеке… И еще — прощайте врагов ваших или молитесь за спасение врагов ваших… Впрочем, я в Библии не силен.

Даниэль прижался головой к его плечу.

— Я подумал: а если человеку больно, он ведь не может быть совсем конченым, как ты считаешь?

— Вообще-то наш разговор беспредметный, мой дорогой Даниэль, поскольку никакого врага я пока не вижу. А во-вторых, я не понимаю этого: плохой, хороший. Так же нельзя. В мире нет ничего абсолютно черного или абсолютно белого. Мир разный, а Земля — круглая. Да, впрочем, и миров-то много.

Его дыхание легко щекотало щеку Даниэля, и он, почувствовав внезапную, но сильнейшую усталость, закрыл глаза.

— Вот видишь, малыш, — слышал он откуда-то издалека, из душистого травяного мрака, слова брата, — сколько эмоций, сколько сил и из-за чего? Вместе с тобой мы горы свернем, не то что рога какому-то монстру.

Ласточки кричали все громче; видимо, сейчас они носятся над самой травой, задевая ее крыльями. Солнце померкло, тревожно зашумели и тут же замолкли деревья, и на их притихшие кроны с шумом хлынул ливень. По саду заструились бурные пенные потоки воды, унося вместе с пеной лепестки чайных роз и жасмина.

— Летний ливень – почти всегда короткий, — задумчиво произнес Франсуа.

Даниэль спокойно спал, положив голову ему на плечо. Он выглядел беззащитным и трогательным как ребенок. Франсуа осторожно прижался щекой к его пахнущим жасмином волосам, неотрывно глядя, как склоняется под порывами ветра и потоками воды старый заросший сад, опадают лепестки с багровых роз и сгибаются до земли венчики белых и красных лилий.

«И глаза его были прозрачными, как зеленые волны Адриатики», — услышал неведомый голос Каррье. Франсуа Шаретт задумчиво смотрел, как последние капли дождя падали на кусты жасмина и украшали их листья длинными подвесками. Пение птиц стало громче, смелее, и первый луч солнца блеснул из-за тучи, как будто брызнув по всему саду россыпью изумрудов. Даниэль спокойно спал на его плече. Наверняка его больше не тревожили сны про больных монстров. Привлеченный неподвижностью Франсуа голубой мотылек закружился совсем рядом с ним. Франсуа медленно вытянул вперед руку, и бабочка устроилась на его пальце, трепеща нежными крылышками, почти прозрачными в солнечном свете.

С кустов жасмина обрушился целый каскад воды. Мотылек испуганно вспорхнул и вылетел в сад. Франсуа приподнял голову. Высокая трава зашелестела, и он услышал сдержанный девичий смешок.

— Летиция, это ты? — спросил Франсуа шепотом.

— Я. Угадал, мой милый кузен, — ответила стройная черноволосая девушка, выходя из-за кустов.

— Говори потише, — попросил Франсуа, показав глазами на Даниэля, — Мальчик спит.

Летиция подошла ближе и осторожно присела рядом с Франсуа.

— У тебя удивительно прелестное платье, — сказал он шепотом, почти целуя ее в аккуратное розовое ушко, — наряд пастушки, так сказать. Добавь розовую розу, и ты станешь настоящей принцессой из сказки.

— Спасибо, кузен, — отозвалась девушка с улыбкой, — этой ночью ты был неотразим. Честно говоря, мне не хватало тебя. Утро без тебя было бы неполным. Я отправилась разыскивать тебя и вот… И что же я вижу? Как все это называется, дорогой мой Франсуа? Не значит ли все это, что твоей любви хватает не только на меня, но и на Даниэля?

— Ты же знаешь, Летиция… — начал Франсуа, — Впрочем, может быть, и не знаешь. Я вообще не привык оправдываться в чем-либо. Я все делаю так, как хочу, и не собираюсь ни перед кем отчитываться.

— Но я думала… Я хотела надеяться… что ты любишь меня… — растерянно произнесла Летиция.

— Любишь – не любишь… О чем ты, моя милая? Ты хороша, как весенний цветок, Летиция. Какого рода чувства ты испытываешь к прелестным цветам? Да и ты сама относишься ко мне точно так же — как к бокалу вина, например… — И он быстро провел павлиньим пером по кончику ее носа.

— Да ну тебя, — отмахнулась Летиция, отстранив перо, — Щекотно! — Она посмотрела на Даниэля, прильнувшего к шее Франсуа. — Я же ревную, неужели ты не понимаешь? Ты что, его любишь?

— Люблю, конечно, — ответил Франсуа, — тебе это кажется странным? А еще — я люблю море, ветер, лес. Люблю по-настоящему. Ты тоже ревнуешь? По-моему, ревность – это убийство уже в самом начале. Когда ревнуешь, лучше сразу убить объект своей любви; только таким образом его можно будет надежно защитить от посягательств всех прелестей этого мира. Ты так не думаешь?

— Да нет же, я не то хотела сказать, Франсуа, — смутилась Летиция. — У меня такое чувство, что мы с тобой сейчас поссоримся, а мне очень бы этого не хотелось.

— Тогда давай не ссориться, — согласился Франсуа, безмятежно улыбаясь.

— Франсуа, — произнесла она, склонившись рядом с ним. — Больше всего на свете я обожаю твою солнечную улыбку. И еще — мне так хотелось бы поцеловать твои зеленые глаза.

— Как бокал вина выпить? — усмехнулся Франсуа. — Потерпи немного, дорогая. Ожидание делает добычу еще слаще, не так ли? А сейчас — подожди, а то малыш проснется.

— Ко мне ты так не относишься, — задумчиво сказала девушка.

— Да ведь ты в этом не нуждаешься, — просто ответил Франсуа. – Ты — очень сильная, Летиция. Ты выживешь при любом строе, даже потеряв все свое состояние, даже утратив молодость и красоту. Тебе вовсе не нужны ни моя поддержка, ни я сам. Я не хочу тебя обидеть, но просто все так и есть, милая моя, очаровательная кузина.

— А Даниэль? — возмутилась Летиция. — Ты сам не понимаешь, что говоришь! Женевьева мне уже рассказывала, что он вытворял с ней сегодняшней ночью. И это человек, который нуждается в поддержке? Не удивлюсь, если он просто соблазняет тебя! Это ты — наивный, безнадежно наивный, а уж никак не он!

— Как бы нам и вправду не поссориться, моя драгоценная кузина, — медленно произнес Франсуа, глядя на нее через павлинье перо. — И не двигайся так резко, а то испачкаешь свое розовое платье зеленой травой. Если бы ты знала, насколько мне наплевать, какой Даниэль на самом деле или, вернее, каким он видится тебе. Даже если бы все это было правдой, мне было бы все равно. И знаешь, почему? Потому что я люблю его.

— Я так и знала! — воскликнула Летиция.

Франсуа пожал плечами:

— Оставь эту патетику для придворного спектакля. А что — неплохо будет: графиня Розина!

— Розину исполняет сама королева, — растерянно проговорила Летиция.

— Но ты так прелестна, Летиция, что затмишь и саму королеву, — Франсуа послал ей воздушный поцелуй.

Даниэль вздохнул и открыл глаза, серые, светлые, чистые, удивленные. «Малыш проснулся», — подумал Франсуа.

— Доброе утро, — сказала Летиция.

— Летиция? — удивился Даниэль, не поднимая головы. — Ты что здесь делаешь?

— Я тоже могла бы спросить тебя об этом, Даниэль, — отпарировала девушка. — Вас с Франсуа давно уже ищут. Тетушка ждет, все собрались в саду завтракать, а нет только вас двоих.

— А теперь уже — троих, — иронично улыбнулся Франсуа. – Как бы чего не подумали, Летиция. Я понимаю, ты – девушка смелая, но ведь слуги могут увидеть, не дай бог, разговоры пойдут…

— Ты смеешься надо мной, я понимаю, — сказала Летиция. – Я уже собиралась уходить. Так что мне сказать тетушке?

— Что мы будем сейчас же, сразу за тобой, — ответил Франсуа.

— Но сначала ты меня поцелуешь, — требовательно сказала Летиция, бросая быстрый взгляд в сторону Даниэля и наклоняясь к Франсуа.

— Конечно, кузина, — подчеркнуто почтительно сказал Франсуа, целуя ее в лоб.

— Фи, Франсуа! — воскликнула Летиция. — Что ты в лоб меня целуешь, как будто я покойница? — и ее узкая ладонь заскользила по его обнаженной груди.

— Я пошутил, дорогая, — откликнулся Франсуа, осторожно убирая ее руку и целуя кончики пальцев девушки.

Летиция вспыхнула:

— Нет, не так, — ее голос стал резким и требовательным, — в губы!

— Да ради бога, милая, — произнес Франсуа, — только не укуси меня, пожалуйста, — и легко коснулся губами ее губ. – Да смотри, будь осторожна: платье испачкаешь в траве.

— А вы с Даниэлем не забудьте убрать травинки из волос! – крикнула она. – Иначе тоже кто-нибудь что-то не то подумает!

Девушка гневно топнула ногой и выбежала в сад. Ее розовое платье несколько раз мелькнуло среди кустов и исчезло.

— Франсуа, а что, собственно, случилось? — спросил Даниэль, изумленно наблюдавший за сценой, разыгравшейся на его глазах.

— Женские капризы, — коротко ответил Франсуа.

— Какие-то странные, необъяснимые капризы…

— А женщин вообще не поймешь, – сказал Франсуа. – Я во всяком случае никогда не пойму. Как сказал, кажется, Шамфор, «женщин нужно либо понимать, либо любить». Но, Даниэль, давай оставим женщин в покое. Лучше скажи, теперь ты спал нормально?

— Как в детстве, — улыбнулся Даниэль.

— Тебе надо нанять меня нянькой, — сказал Франсуа, бережно вынимая травинки из густых волос Даниэля. — Я бы рассказывал тебе на ночь сказки, отгонял ночные кошмары. Кошмары вообще боятся меня; а ты не знал? — Он осмотрел брата и произнес удовлетворенно, с еле заметной иронией, — Ну вот, как говорится, чистые и слегка причесанные волосы — уже красота.

— Смеешься? — немного смутился Даниэль. – Я так ужасно выгляжу?

— Да ты выглядишь просто прекрасно. Думаю, для Женевьевы достаточно прекрасно, — засмеялся Франсуа, обнимая его. — Давай, вставай. Тетушка ждет нас.

Даниэль поднялся, пытаясь привести в подобие порядка белую рубашку.

— Да все нормально! – сказал брат, обнимая его за плечи и выводя в сад. – Дамы уже нас заждались, наверное. Ждать, конечно, полезно, но не до такой же степени.

Он потянулся с гибкой грацией молодого хищника.

— Сегодня будет жаркий день, — сказал он.

Франсуа Шаретт казался в этот миг Даниэлю олицетворением радости жизни, живым обещанием невозможного счастья. Солнце переливалось золотым ореолом на его черных волосах. Глядя на него, Летиция Котро, притаившаяся за розовыми кустами, решила во что бы то ни стало отомстить и Франсуа Шаретту, и Даниэлю де ла Контри, чего бы ей это ни стоило и сколько бы времени ни понадобилось на ожидание подходящего момента».

Новый всплеск волн вынес клочья пены вместе с ветками и цветами. Этой картине чего-то не доставало, — Каррье был в этом уверен, и он даже догадывался — чего.

— Гражданин Каррье! — услышал он неожиданный оклик и обернулся, дернувшись нервно и почти испуганно.

К нему приближался низкорослый коренастый человек, на зверообразное лицо которого была низко надвинута шляпа с трехцветной кокардой и пресловутым кленовым листом. Позже, на суде в Конвенте, этот человек, выступавший свидетелем, говорил: «В тот момент гражданин Каррье был похож на взрослого ребенка, который нуждается в присмотре опытных нянек или шарантонских лекарей».

Каррье оторопело наблюдал за нелепым зверообразным существом, которое приблизилось уже к нему настолько, что гражданин Каррье мог ощутить его такое же звериное несвежее дыхание – от него как будто пахло протухшим мясом и перегаром.

— Гражданин Каррье, — задыхаясь от быстрой ходьбы, проговорил зверообразный. — Все кончено, как и приказывали. Но еще остались проблемы, которые решить можете только вы…

— Легко, — сквозь зубы процедил Каррье, стараясь держаться подальше от этого отвратительного существа («Впрочем, — подумал он, — что в этой стране не отвратительное?»).

— Как ваше имя, гражданин? — спросил он, надрывно кашляя и опуская засаленные поля шляпы, чтобы хоть как-то защититься от северного ветра, швыряющего ему в лицо горсти мелкого колючего дождя.

— Сержант Мишо, рота Марата, — гаркнул зверообразный.

— Значит, мое приказание вы исполнили, — задумчиво протянул Каррье.

— Так точно, — рявкнул сержант, и из его рта снова донесся запах тухлого мяса.

Чувствительный нос Каррье ответил на это обильным насморком. Платка не было. «Скверный знак, — подумал Каррье, — я никогда раньше не забывал платка».

— И как же вы его исполнили? — спросил Каррье Мишо, яростно хлюпая носом и испытывая непреодолимое желание утереть нос рукавом. Еще пять минут на этом зверском холоде, и он именно так и сделает, причем ему даже стыдно не будет. Все равно никто не видит, кроме этого быдла, а быдлу должно быть все равно.

— Мы перерезали всех оставшихся в замке Серран контрреволюционеров, которые называют себя шуанами, а потом вывесили их на придорожных деревьях: воронам тоже хочется кушать, — и он утробно захохотал.

— Ясно, — ответил Каррье. Его знобило все сильнее и сильнее, а лоб пылал так, что даже холодный дождь не мог остудить его.

— К сожалению, большинство преступников успели скрыться в лесу. Они как сквозь землю провалились, — с чувством сплюнул на землю Мишо, и его густой плевок отвратительным жирным червяком застыл на черном валуне. — Может, и правду говорят, что они — просто оборотни какие-то.

— К черту! — раздраженно откликнулся Каррье. — Нет никаких оборотней. А еще сознательный революционный товарищ, называется! Стыдно, Мишо. Наверняка, здесь имеется какое-то совсем простое объяснение.

— Да, собственно, и мы тоже не без головы, — заявил Мишо самоуверенно. — Я просто убежден, что оставшихся шуанов успели предупредить эти чертовы аристократы.

— Аристократы? – недовольно переспросил Каррье и закашлялся. Дождь шел все сильнее, волны Луары перехлестывали через берег, и их брызги попадали на полы плаща Каррье.

— Ну как же, — удивился Мишо, которого ледяной дождь, казалось, не смущал совершенно, несмотря на то, что на его носу уже дрожали довольно крупные мутные капли. — Эти два брата — Шаретт и де ла Контри. Сущие бестии, скажу я вам, гражданин Каррье. Наши поговорили в ними, как умели, но ничего не добились. Молчат, сволочи! — и он снова сплюнул мрачно и устало.

— Плохо говорили, значит, — угрюмо заключил Каррье.

Он посмотрел наверх. Небо было совсем не летним, низким, неласковым. Его сплошь затянули иссиня-черные тучи, по брюху которых пробегали красновато-золотые отсветы молний.

— Скоро разразится настоящая гроза, — сказал Мишо.

— Да, — машинально подтвердил Каррье, нервно дернув плечом.

— Ну так как, гражданин Каррье?

— Что – как? — с нескрываемым раздражением отозвался Каррье и с отвращением посмотрел на зверообразного собеседника своими уже совершенно больными слезящимися глазами.

— Может, у вас получится поговорить с ними?

Каррье почувствовал, как бешенство поднимается у него откуда-то снизу. Эта волна захлестывала его, добираясь до самого сердца, проникая в мозг и становясь совершенно неуправляемой. Когда они отстанут от него — и эта чертова страна, и эти вонючие «граждане», и эти неведомые братья, которые что-то никак не хотят сказать «гражданам», а Каррье из-за их идиотского упрямства вынужден оставаться в этом, богом проклятом месте? Нет, они достали его! С него хватит! Он наведет здесь порядок! В конце концов, кто здесь полномочный представитель Конвента? А уж он-то имеет полное право на неограниченную власть; он достиг этого положения после долгих унижений, после бесконечных сражений с волчьим племенем аристократов. Он теперь имеет право на все и главное — на жизнь каждого в этой провинции; он это заслужил!

— Пойдем, поговорим, — согласился Каррье. — Я научу вас, как надо работать.

Мишо провел Каррье по раскисшей от дождя тропинке мимо чахлых деревьев. В темноте вырисовывался стройный силуэт замка Серран, его треугольный фронтон над центральным фасадом и две башни с круглыми куполами. «Как я ненавижу замки, ренессансные лестницы, картуши и пруды с кувшинками», — подумал при виде его Каррье. Чем ближе они подходили к стенам из белого камня, тем явственнее слышались возбужденные голоса и хохот. По стенам плясали оранжево-желтые отблески факелов. «Сошествие в ад какое-то», — подумал Каррье.

Дерево рядом с дорогой надрывно и почти жалобно заскрипело; на нем качнулся темный силуэт, и Каррье инстинктивно шарахнулся в сторону. Сердце забилось в бешеном галопе. Это был повешенный. Злость вскипала в душе Каррье с силой надвигающегося урагана. Он споткнулся об огромный валун, не разглядев его в темноте.

— Осторожнее! — предупредительно сказал Мишо. — А дальше будут ступеньки. Высокие.

Каррье буркнул в ответ нечто невразумительное. Он поднялся по мокрым от дождя, поросшим бурым мхом ступенькам и вошел внутрь строения. Его угнетали эти средневековые стены, старинные кладки, невероятно высокие потолки с огромными окнами и изысканной лепниной. Честное слово, он от души рад, что все эти гнезда аристократии уничтожаются вместе с их обитателями. «Голубая кровь, белая кость, — подумал он с ненавистью. — Сейчас посмотрим, действительно ли у них голубая кровь».

Коридор был длинным и извилистым, с обнажившейся кое-где кладкой. Откуда-то со стороны донеслись запахи подгоревшего жира, и Каррье почувствовал, как к больному горлу подкатывает тошнота. Он не удержался и поднес руку ко рту.

— Это ребята жарят кабанчика, — объяснил Мишо, бросив быстрый взгляд на Каррье.

Каррье смог в ответ только кивнуть и с усилием сглотнуть слюну. В другом коридоре он услышал истошный женский крик, сразу перешедший в бесконечный стон.

Далее, держась за стены, проползли несколько пьяных до невменяемости «граждан». Орали они отчего-то не «Марсельезу», а нечто другое — явно на каком-то южном диалекте и явно про любовь.

Господи, как же ему плохо. Его знобит, его трясет как в лихорадке, холод проникает до самых костей и сосудов, и он, кажется, готов руками растерзать этих неизвестных ублюдков с голубой кровью, лишь бы когда-нибудь выйти отсюда, из этого Серрана.

— Здесь, — сказал Мишо, остановившись перед окованной железом дверью, о которую опирались два крепко подвыпивших санкюлота.

Каррье понял, что этих скотов не исправит ничто, и при виде их ограничился тем, что только сплюнул.

— Открывай, — бросил он небрежно одному из «граждан», великану с лицом имбецила, которому сам Каррье едва доставал до плеча.

— Давай, давай, — поторопил его Мишо, — шевелись, а то не посмотрю, что у вас сегодня праздник. Не видишь, гражданин представитель Конвента торопится закончить то, что нам не удалось.

— Бесполезно, — равнодушно откликнулся детина, расплываясь при этом отчего-то в широкой улыбке.

— Еще ляпни у меня слово, прохвост, сволочь! — заорал с остервенением Каррье, весь покрываясь красными пятнами. — Под трибунал отправлю!

Детина заметно побледнел и громко завозился с ключами. В скважину он попал не сразу: видимо, Каррье его сильно напугал, но в конце концов «гражданин» с замком справился. Дверь раскрылась с трудом, со скрипом, и Каррье вновь едва не упал, поскользнувшись на скользких от слизи ступеньках. На него пахнуло промозглой сыростью, плесенью и острым запахом крови. Каррье закашлялся и всмотрелся в темноту.

Около стены он увидел тех людей, из-за которых он никак не мог вернуться в свои нантские апартаменты. Немного привыкнув к темноте, Каррье разглядел: оба они были молоды, но один из них был постарше, второй – немного моложе. Тот, что моложе, видимо, был без сознания. Его голова, залитая кровью, лежала на коленях у старшего; от его когда-то роскошной батистовой рубашки остались только жалкие грязные клочья, а все тело покрывали багровые кровоподтеки, рубцы и порезы; руки были стянуты сзади намертво, и толстая веревка так впилась в его кожу, что порвала ее едва ли не до кости. «Руки ему точно вывихнули», — констатировал про себя Каррье.

Второй молодой человек, сидевший прижавшись спиной к стене, исподлобья взглянул на вошедших. Каррье сразу узнал его, хотя до этого момента и не видел ни разу — так узнают только своих заклятых врагов: ни с чем нельзя было спутать этот презрительный блеск зеленых глаз, которые могли бы принадлежать то ли готическому ангелу, то ли средневековому инквизитору, то ли распятому Христу; эти непослушные черные тонкие и густые волосы… Он, как Летиция говорила – неотразимый… Но тоже — в рваной рубашке, весь исполосованный рубцами и с простреленным навылет, залитым кровью правым плечом. Как Каррье ненавидел его! Наверное, так же сильно, как эту страну.

— Этот – Франсуа Шаретт, — объяснил Мишо, — а второй — Даниэль де ла Контри.

— Ну да, — нехорошо усмехнулся Бинош. Ненависть захлестнула все его существо, как язык пламени.

Он кивнул на Даниэля:

— По голове двинули?

— Об стену, — подтвердил детина. — У него, наверное, сейчас все мозги наружу.

— Если они у него вообще были, — криво усмехнулся Бинош. Даниэля он тоже узнал, несмотря на залитое кровью лицо и перебитый нос. Он тоже в своем роде незабываем: этот мягкий овал лица, прозрачные серые глаза, густые брови. Особенно глаза, которые он сейчас с трудом приоткрыл: они, что могли излучать то почти детскую наивность, то приобретать стальной блеск прирожденного убийцы. Сейчас он с удовольствием увидел в этих глазах только удивление. Беспомощное удивление ребенка.

Итак, все, кого он ненавидел всеми силами души, собрались в одном месте. Каррье бросил быстрый взгляд на Франсуа и выхватил свою длинную саблю, с удовольствием полюбовавшись, как отблески факелов играют на тусклой стали.

— Прелесть готических ангелов вообще ужасна, — медленно, с наслаждением растягивая предложения, начал он. — Меня всегда раздражала такая ангельская, я бы сказал — аморальная, совершенно неприличная красота. Он прямо-таки лоснится! Ну ничего, сейчас все исправим.

С этими словами он полоснул лезвием по щеке связанного Франсуа. Хлынула кровь.

— Вот так лучше, — удовлетворенно сказал Каррье.

— Иди к черту, — коротко сказал Франсуа, и только его зеленые глаза стали совершенно черными от боли.

— Я же говорил, — осмелился вставить Мишо. — Мы все пробовали, бесполезно.

Каррье стиснул зубы с такой силой, что они заскрипели. От отчаяния ему хотелось выть и биться головой об стену. Стену… Он схватил со стены факел и ткнул Франсуа в грудь. В воздухе распространился жуткий запах, который так ударил в нос самому Каррье, что он опрометью бросился к противоположной стене и упал на колени в гнилую солому. Его желудок выворачивало наизнанку. Его рвало минут десять, на лбу выступил ледяной пот. Мишо и охранники-санкюлоты все это время целомудренно смотрели в сторону.

Когда Каррье с трудом поднялся на нетвердые ноги, он снова встретился с черным и холодным, как сталь, взглядом Франсуа. Преодолевая спазмы в горле, Каррье прохрипел:

— Утопить!

— А, революционный брак! — Понял, просияв, Мишо, — Сколько мы их утопили в Луаре! Правда, тогда мы девушек привязывали к старикам, и наоборот — старух к юношам. А тут как же?

— Так же! — почти простонал Каррье. – Разве не видишь, как эти двое нежно любят друг друга! Это не просто аморально, а совсем не соответствует революционным идеалам. Ваш долг — сделать то, что я приказываю.

Мишо кивнул охранникам. Один из них рывком поднял на ноги Франсуа, а второй схватил Даниэля. Каррье получал от этого зрелища неведомое доселе удовольствие.

— К реке, — коротко бросил он.

Пленников поволокли по коридору; вот только Франсуа шел сам, гордо подняв голову, а Даниэля приходилось тащить едва ли не волоком. На улице бушевала гроза. Молнии сверкали через каждую минуту. «Теперь я точно заболею», — подумал Каррье, но он еще не пропустил ни одного «революционного брака». Потоки воды заливали землю, ноги скользили по грязи, проваливались в коричневую жижу и оранжевую глину. Каррье упал, и его плащ облепили тяжелые комья грязи едва ли не до самых плеч. В то же время потоки ледяной воды смыли кровь с пленников. Теперь они были ослепительно молоды и прекрасны: презрительно улыбающийся черноволосый и зеленоглазый Франсуа и сероглазый Даниэль.

— Да кончайте же! — заорал Каррье, чувствуя, что не в силах больше ни минуты находиться в этом месте.

Франсуа и Даниэля подвели к реке, повернули друг к другу лицами и связали в таком положении.

— Прощай, брат, — сказал Франсуа, прикоснувшись губами к глазам Даниэля. — Все равно все будет хорошо. Я любил тебя.

— Прощай, Франсуа, — эхом отозвался Даниэль. — Я люблю тебя.

Мишо подогнал к берегу лодку.

— Сейчас все будет в порядке, гражданин Каррье! — крикнул он. — Еще минута, и рыбки уйдут на дно!

— Скорее бы! — откликнулся Каррье.

Внезапно его слова заглушил далекий волчий вой.

— Я же говорил вам, гражданин Каррье, — воскликнул Мишо, и его лицо перекосилось от испуга, — это их банда — все оборотни!

— К черту оборотней! — злобно заорал Каррье, и его голос сорвался на фальцет.

Но Мишо стоял, беззвучно развевая рот, как выброшенная на берег рыба. Охранники, бледные как смерть, тоже, не отрываясь, смотрели в сторону затянутого дождливой пеленой векового леса. Только Франсуа Шаретт улыбался, но на этот раз это была улыбка торжества, улыбка победителя, и его глаза казались цвета чистого изумруда, как освещенное солнцем Адриатическое море. Даже Даниэль поднял голову, и его взгляд означал только одно – надежда.

Каррье, весь похолодев от недобрых предчувствий, обернулся и увидел, как среди темных дубовых стволов мелькают сотни желтых огоньков. Они приближались молча, с ошеломляющей скоростью.

— И будут камни и деревья в лесу, и звери, и птицы в небе моим воинством, — негромко произнес Франсуа слова Карла Великого.

— Волки! — истошно закричал Мишо, отталкиваясь веслом от берега и, пытаясь преодолеть сопротивление ветра, отплыть подальше на середину реки.

Каррье видел, как они приближаются. Он мог бы различить выражение их морд и окрас их шерсти. Вот только взгляд у них у всех был одинаковый — стальной взгляд прирожденных убийц, тот самый, который он уже замечал в глазах Даниэля. Он понял: это конец. Он закричал так, как будто хотел выплеснуть все отчаяние, злобу и ненависть, накопившиеся в нем за предыдущую жизнь.

И это действительно был конец. Каррье не помнил, что было дальше. Он действовал как во сне и не понимал ничего, когда к нему обращались. Кажется, воспользовавшись этим случаем, когда Каррье упустил Шаретта и де ла Контри, Конвент отозвал его в Париж. Сидя в тюремной камере, Каррье оживлялся только тогда, когда слышал имя «Шаретт». Кажется, кто-то говорил, что восстание в Вандее ширится и захватывает все большие территории, и все больше людей собирается под белые знамена Шаретта и де ла Контри.

На скамье подсудимых Каррье все прислушивался к чему-то, как будто хотел услышать что-то очень важное, но его постоянно спрашивали о «злоупотреблении властью», о «революционных браках» и прочей ерунде, и он не мог понять, что же от него требуется. Его больные глаза все время искали кого-то среди окружающих и не находили.

Но Каррье все-таки увидел его, уже с вершины эшафота. Шаретт стоял в толпе, и бывший палач Нанта узнал его: это лицо готического ангела нисколько не портил длинный шрам на правой щеке, а его торжествующую ослепительную улыбку, казалось, невозможно было стереть никогда, никакими силами, никакими ухищрениями. Последней мыслью Каррье было: «Почему он кажется всем черноволосым, когда на самом деле он — темно-русый, и почему его глаза называют зелеными, если они серые, в точности как волны Луары?».

Link to comment
Share on other sites

ВЕРСАЛЬ

 

«К шедеврам мировым мы наш полет направим,

В торжественный Версаль, в сияющий Марли,

Что при Людовике свой облик обрели…»

(Жак Делиль. «Сады»)

 

«…Освещенная вещь обрастает чертами лица…»

(Иосиф Бродский)

 

Этим шедевром невозможно не восхищаться. Приблизившись к Версалю вы видите, как яркое солнце заливает Версальский дворец и высвечивает во всей красоте и необъяснимой прелести полные изящества линии его строений на фоне беспокойной прозрачной зелени парка и легких, словно сотканных из воздуха, бассейнов.

Вы не можете не согласиться, что Версаль – это чудо света и бесценный дар французской нации всему человечеству. Вы минуете Парижское авеню, проходите площадь Оружия и оказываетесь перед высокими парадными воротами, врезанными в изящную черно-золотую решетку. На площади Министров вас встречает памятник Людовику XIV. Его установили через сто двадцать лет после смерти Короля-Солнце, в 1835 году. Восседающий на коне король величественно и строго смотрит на переменчивый мир, на свое творение, символ мощной государственной власти, Версаль.

Когда в 1624 г. Людовик XIII торжественно въехал в свой новый небольшой замок, выстроенный на холме среди бескрайних лесов на западе Парижа, еще ничто не могло предвещать его будущей легендарной судьбы Версалю. Молодой и честолюбивый Людовик XIV в начале своего царствования не мог даже предположить, что ему удастся преобразовать замок отца до такой степени, что он превратится в самой большой и роскошный дворец Западной Европы с его легендарными садами и своеобразным королевским городком. Людовик XV, а затем Людовик XVI с особым трепетом относились к наследию, оставленному Королем-Солнцем. Они, в свою очередь, привносили свои изменения в соответствии с веяниями эпохи и по-своему обогащая его.

И все же потребовалось еще около двухсот столетий непрестанных трудов для того, чтобы превратить заболоченную местность в одно из прекраснейших мест на земле. Казалось, что Революция не пощадит Версаль, однако в это время он уже престал символизировать ненавистную абсолютную монархию. В результате почти все великолепные архитектурные памятники остались нетронутыми. Французский народ осознал, что многие поколения художников, архитекторов, скульпторов – величайших мастеров своего времени оставили здесь бесценное художественное достояние страны.

Как мечтал создатель этого шедевра, Король-Солнце, эта сокровищница в настоящее время всегда открыта для посетителей со всех уголков Земли. Конечно же, это восторженные посетители; они любуются необычайной красотой, испытывают радость от общения с истинным искусством и проникаются особым духом Парижа – духом любви, ибо даже тот, кто никогда в жизни не бывал в Париже не может не проникнуться его обаянием, обаянием ностальгии. Для русского человека Париж – город, обладающий особой неповторимостью и привлекательностью, так как любой русский оказывается во власти чудных грез, напоминающих разноцветные прозрачные крылья легкой бабочки. Поистине Париж – лучший город на свете, ибо он – это любовь и разнообразен так же, как любовь. Каждый русский человек испытывает чувства, подобные тем, что описал Максимилиан Волошин в своих чудных стихотворениях, посвященных Парижу:

На старых каштанах сияют листы,

Как строй геральдических лилий.

Душа моя в узах своей немоты

Звенит от безвольных усилий.

Я болен весеннею смутной тоской

Несознанных миром рождений.

Овей мое сердце прозрачною мглой

Зеленых своих наваждений!

И манит, и плачет, и давит виски

Весеннею острою грустью…

Неси мои думы, как воды реки,

На волю, к широкому устью!

***

Перепутал карты я пасьянса,

Ключ иссяк, и русло пусто ныне.

Взор пленен садами Иль-де-Франса,

А душа тоскует по пустыне.

Бродит осень парками Версаля,

Вся закатным пламенем объята…

Мне же снятся рыцари Грааля

На салах суровых Монсальвата.

Мне, Париж, желанна и знакома

Власть забвенья, хмель твоей отравы!

Ах! В душе – пустыня Меганома,

Зной, и камни, и сухие травы…

 

Создание, постройка и оформление Версальского замка были навеяны мифами о Солнце и Аполлоне, а потому он поистине излучал сияние французского классицизма. Для всех последующих поколений он был и остается до сих пор местом встреч самых возвышенных традиций и самых представительных людей современного мира.

В XVII столетии светская власть, подражая власти церковной, захотела влиять на умы людей и общественное сознание. Короли видели себя не обычными людьми, а существами особой породы, более высшего порядка, нежели все остальные. Само Божественное провидение своей волей вознесло их над простыми смертными.

Людовик XIV являлся самым могущественным европейским монархом, поэтому пышное возвеличивание власти стало частью его политической программы. Именно Версаль был призван осуществить его грандиозный замысел. Сначала для участия в проектировании королевского дворца в Париже был вызван из Италии сам великий Бернини. Однако тот замысел так и не был осуществлен. Волей судьбы символом абсолютной монархии стал Версаль.

Людовик XIV на самом деле был самым великим французским королем, не имеющим себе равных истории ни до, ни после него. Его царствование было самым долгим – 54 года, и период его правления вошел в историю под названием «Золотого века». Это время представляло собой классический образец абсолютной государственной власти. Не побоюсь этого слова и скажу, что Францию того времени можно назвать «советской». Конечно, общественные порядки меняются, меняются наименования правителей; их можно называть по-разному – королем, генеральным секретарем, председателем, но суть от этого не меняется, и институт государственной власти оказывается аналогичным, что во Франции XVII столетия, что в России сталинских времен. Символы в искусстве также оказываются аналогичными.

Для доказательства подобной точки зрения сначала вскользь упомянем о наиболее сходных моментах в истории двух стран. Людовик XIV ограничил полномочия парламентов, лишив их всякого влияния на ход государственных дел. Парламент мог только регистрировать законодательные акты, но не решался даже попробовать внести в них какие-либо поправки. Временами проводились громкие судебные расследования, как, например, дело министра финансов Никола Фуке, судебный процесс «об отравлениях», причем к ответственности привлекались придворные, титулованные особы. Все население страны, включая дворянство, было обязано выплачивать обязательный подоходный налог – капитасьон. В критический момент войны между Францией и Испанией король обратился за поддержкой ко всем своим подданным. Помните, «братья и сестры…»

Режим абсолютной власти регулярно повторяется в истории. Для Франции это было именно время правления Людовика XIV.

Вот королевская спальня в Версале. Здесь в течение многих лет король пробуждался ровно в 8 часов утра и неизменно отходил ко сну около полуночи. Рядом расположена «Галерея Зеркал», или «Большая галерея». Ее длина 75 метров, ширина 10 метров. Солнечный свет струится из 17 огромных окон и отражается в невообразимом панно, составленном из 400 зеркал. Каждый вечер здесь отражалось пламя 3 тысяч свечей, которые зажигались во время различных торжественных событий, дворцовых праздников, приемов иностранных послов, а цель преследовалась одна – показать символ идеального могущественного монарха.

На памятной медали, выпущенной в 1663 году Людовик XIV предстает в образе Аполлона, который спускается с небес на землю. В правой руке он сжимает рог изобилия, в левой – оливковая ветвь, вечный символ мира и благоденствия. На одной стороне медали можно увидеть надпись: «В какие счастливые времена мы живем», на другой - «Не многим равный».

Link to comment
Share on other sites